— Подумать только, — говорит Джейн, — в это время в следующем году будет уже двухтысячный год. Новое тысячелетие.

— Строго по-научному, — поправляет ее Ник, — новое тысячелетие не начнется до две тысячи первого, если не считать нулевого года.

У меня и у Джейн глаза делаются круглыми.

— Прекрати нас разыгрывать, — говорит Джейн. — Это факт, что все в мире, кроме Ника, будут праздновать наступление нового тысячелетия в будущем году.

Ник смеется:

— Держу пари, что к этому моменту будет приурочен и огромный скачок рождаемости. Людям свойственно принимать серьезные решения при приближении знаковых дат.

— Я и Джим решили, что попробуем сделать ребенка в двухтысячном году, — говорю я, улыбаясь Джиму, но он почему-то не улыбается мне в ответ, а смотрит вниз, в землю.

— До чего же здорово! — восклицает Джейн. — Наконец-то и я стану крестной матерью. Ведь крестной матерью вашего ребенка буду я, да?

— Разумеется, — отвечаю я. — Мы и не представляем себе никого другого.

— А я буду крестным отцом вашего ребенка, — вступает в разговор Ник. — Джим уже согласился с моей кандидатурой. Вы можете не врубаться, но учтите, на нас ложится величайшая ответственность за духовное воспитание ребенка, и вот поэтому я хочу вам кое-что сказать.

— И о чем же ты собираешься говорить? — спрашивает его Джейн. — Уж не собираешься ли ты зачитать предсказания, собранные из пакетов печенья-гадалок [54] .

— Ну все, дети мои, хватит, — прерываю я их перепалку. — Если вы не прекратите, то никому из вас не светит попасть в крестные, поняли? К тому же крошка Оуэн еще пока здесь не присутствует, а у нас впереди еще целый год до того, как мы начнем размышлять о том, чтобы послать ему приглашение прибыть на этот свет, так что давайте лучше праздновать приход тысяча девятьсот девяносто девятого года, согласны? Это будет для нас с Джимом последний шанс проявить себя бесшабашными и молодыми, прежде чем мы угомонимся, став родителями, и будем пребывать в этой категории до конца своих дней. А поэтому пойдемте обратно в гостиницу, совершим налет на мини-бар и напьемся до хорошей кондиции.

Все, кроме Джима, засмеялись; заметив это, я подхожу к нему и обнимаю его обеими руками.

— Что с тобой, милый? Новогодняя хандра?

— Я даже не знаю, как сказать об этом, — начинает он.

По его лицу я вижу, что речь может идти о чем-то серьезном.

— Сказать что?

— Это… мы… как одно целое. Мне искренне жаль, но этого больше нет. По крайней мере, для меня. Я думаю, нам надо некоторое время пожить врозь.

Я не могу поверить тому, что только что услышала.

— Джим, я не понимаю тебя.

Мы долго молчим.

— Мне просто нужен какой-то угол, где бы я мог разобраться со своими мыслями, только и всего.

— Подумай, что ты говоришь, — произношу я, с трудом удерживая слезы. — Мы вместе создали дом. Мы счастливы. То, что происходит сейчас с тобой, — это просто кратковременный срыв… У нас все будет хорошо. — Я обнимаю его и изо всех сил прижимаю к себе, а слезы ручьями текут из моих глаз. — Ведь мы же любим друг друга, — говорю я ему. — Я же люблю тебя.

— В этом-то все и дело, — отвечает он. — Я не уверен, люблю ли я тебя все еще или уже нет.

Пятница, 1 января 1999 года

2.10

Я и Ник возвращаемся в Лондон на его машине. Элисон и Джейн остались в отеле и, как я думаю, приедут утренним поездом на вокзал Кингз-Кросс. Мы не говорили о том, что произошло, и, похоже, не будем говорить об этом еще несколько дней, потому что я сам ни в чем еще не уверен. Работает печка, поэтому в салоне тепло, а за окнами кромешная тьма. Ровное, успокаивающее урчание мотора и музыка из стереосистемы создают у меня впечатление, что сейчас я нахожусь в самом спокойном и безопасном месте на свете. Мы едем и едем в ночи, а я все время думаю об Элисон. На душе у меня пусто и муторно оттого, что я нанес ей такой удар. Я не из тех людей, которые легко и бездумно оперируют словами «муторно на душе». У меня не бывает муторно на душе, когда я не могу записать очередную серию «Сайнфельда» [55] из-за того, что у меня вдруг сломался видеомагнитофон. У меня не бывает муторно на душе, когда я, выходя из метро, ступаю на тротуар, покрытый слоем воды и мои брюки промокают до нитки. У меня не бывает муторно на душе, когда мой компьютер выходит из строя и работа, над которой я пыхтел целый день, пропадает. Однако у меня муторно на душе, когда я понимаю, что больше не люблю женщину, с которой я хотел вместе прожить жизнь и состариться.

Я почувствовал это внезапно две недели назад, как ни странно, в супермаркете. В то субботнее утро мы с Элисон пошли в «Сейнзбериз» [56] в Мьюзвелл-Хилл. В основном в это время в магазине были парочки, живущие вместе и ведущие общее хозяйство, но чуть помоложе нас. Казалось, кроме них, никого в торговом зале и не было: повсюду мелькали выцветшие джинсы, футболки с надписями и рисунками, идеально уложенные волосы, каждая пара будто излучала флюиды какого-то самодовольства Они барражировали по торговому залу, держа в руках небольшие корзины для покупок, а я толкал впереди себя громадную телегу, в которой лежал свежий номер газеты «Индепендент» и большой пакет хлопьев, и подумал про себя: мы с Элисон были такими же, как вы. Мы складывали свои покупки в маленькие корзины. Мы были модными и современными. А я был даже крутым. Ведь одно время я был ведущим вокалистом в группе. Я ведь действительно им был.

Стоя в проходе секции фруктов и овощей, я приметил неописуемо красивую девушку. Она была фантастически хороша. Безупречно красива, оценивай ее хоть с миллиона разных точек зрения. Богиня. На вид ей было лет двадцать. У нее были длинные каштановые волосы. Одета она была очень просто: джинсовая курточка, под ней голубой джемпер, джинсы, простые башмаки для улицы, но все, что было на ней, по какой-то непонятной причине имело вид изысканного наряда, какого я никогда не видел ни на одной женщине. Я был уверен в том, что одень она на себя хоть мешок для мусора, даже он был бы ей к лицу. В довершение всего она была не одна: рядом с ней шел долговязый нескладный парень с кислым лицом, при взгляде на которого в голову невольно приходила мысль, а не водит ли она его с собой лишь для того, чтобы на его фоне подчеркнуть собственную красоту.