И я притихла со своей темой – однако не хотела отступаться совсем. И решила выжидать: вдруг благосклонная Судьба подскажет мне новый путь.

Нечего говорить, что при каждом удобном случае я срывалась в наш город, где на попечении бабки Лизы и пратетки Фроси росла и воспитывалась двухлетняя ты. Обычно я приурочивала свои визиты к посылочкам, доходившим ко мне в Москву из Парижа. Присылал Шербинский в основном детские вещички и игрушки, покупал он их, как я теперь понимаю, в самых дешевых магазинах типа «Тати», однако все равно по сравнению с советским ширпотребом то были восхитительные подарки. Я забирала их в Москве, а потом, как только выпадала возможность, мчалась к вам в М. Порой, чтоб не тратиться, выпрашивала у руководства командировки – в городе я многих знала, была в курсе интриг, событий и сплетен, поэтому всякий раз привозила с родины забойный материал. Меня даже поддразнивали спецкором по М. и М-ской области, однако главный, который наверняка все знал про мой личный интерес на родине, командировки подписывал. Я полагаю, то была дополнительная плата за послушание. (Срок моего взыскания закончился, и я снова стала старшим корреспондентом.) Ездила я поездом, потому что набивала чемоданы и сумки нужнейшими вещами для тебя и для наших старушек – и присланными с берегов Сены, и купленными в Первопрестольной. Обратно в Белокаменную я возвращалась порожняком. Разве что меду старушки достанут да рыбы соленой дядя Вова-сосед привезет. Путешествовала в вагоне СВ – редакция оплачивала, если объяснительную на имя главного напишешь (а тот подмахнет). И вот однажды в своем мягком вагоне я познакомилась с замечательным мужиком. Звали его Михаилом Ярославовичем Бровкиным, и был он, как ни странно, журналистом. А может, совсем не странно – кому еще ездить в СВ, как не советской элите, в которую входили, помимо партийных деятелей, генералы, депутаты, дружившие с властью представители творческих профессий и, разумеется, журналисты. Бровкин человеком оказался ярким: веселый, полный анекдотов и занимательных историй, сплетен и новейших слухов с самого кремлевского верха. Лет ему было за пятьдесят (мне всегда нравились мужчины постарше), в журналистике он трудился лет тридцать, начинал чуть не при Аджубее, а сейчас занимал пост обозревателя «Молодежных вестей»: освещал вопросы науки, техники и космонавтики. Мне он понравился тем, что без обиняков и блеянья сказал, что женат, и тем, что не полез немедленно ко мне под юбку. Напротив, несмотря на то что в купе мы распили бутылочку коньяка (у него с собой было), вел он себя в высшей степени цивилизованно (настолько, что я подумала было: а вдруг что-то не так со мной или с ним?) и, кроме длительного целования ручек, ничего себе не позволил. Визитками, однако, мы обменялись – визитки, к слову, были тогда одним из аксессуаров, безошибочно указующих на элиту. На второй день он мне позвонил и пригласил на премьеру в Театр Ленинского комсомола. Я согласилась. Бровкин подкупил меня и тем, что провел на послепремьерный банкет, где оказалось, что он знаком буквально со всеми. Его приветствовали Янковский, Чурикова, Караченцов, Абдулов, космонавт Гречко, писатель Аксенов, художник Боровский, режиссер Любимов. Отвез он меня к дому (несмотря на выпитое) на своей «шестерке» (что тогда было очень круто), в ней же мы впервые поцеловались. Я усмехнулась: «А жена?» Он ответил: «Не надо о грустном».

Мы стали любовниками. Видимо, это карма моя – встречать мужчин, которые захвачены более прыткими женщинами. Он с самого начала предупредил, чтобы я ни на что не претендовала (честный дурачок), и я, естественно, согласилась – но втайне надеялась: а вдруг? А все же? Как бы там ни было, с Мишей оказалось интересно. Я никогда ни секунды не скучала. В постели он был не ах: быстренько, р-раз, и готово. Однако компенсировал свое невнимание к сексу бешеным темпераментом во всех прочих областях: мы все время куда-то мчались, с вернисажа на «квартирник», с концерта в театр, или на банкет в Домжуре, или на заседание в Академии наук. А сколько журналистских тем он мне подарил – походя, мимоходом! Я их разрабатывала, публиковала у себя и имела успех, меня отмечали на летучках, приходили горы писем. Да, главным свойством Бровкина, конечно, была щедрость. Он не жалел ни денег, ни слов, ни красок, ни себя. Яркий, яркий мужичок был – хоть внешне не ахти, но об этом как-то забывалось. А где он только не бывал: и на Байконуре, и на острове Пасхи, и в закрытых «атомных» городах, и в воюющем против американцев Вьетнаме, и в Тибете, и в Антарктиде…

И вот ему – знавшему, казалось, все и вся – я в один прекрасный момент не выдержала и рассказала историю своей убиенной мамочки. Правда, благоразумно не стала упоминать о квартире на Кутузовском и не произнесла запретной фамилии Кудимов. Попросила лишь Мишу – очень осторожно! – выяснить об остальных соучастниках трагедии: Иноземцевых, Рыжове, Флоринском. Разговаривали мы ночью, в моей квартире в проезде Дежнева – редкий случай, когда он остался ночевать, его супружница укатила в санаторий. Он обещал просмотреть свои блокноты прошлых времен – вдруг попадутся названные мной имена! – и поклялся об убийстве никому не рассказывать. Примерно через неделю он доложил мне: Флоринский – один из соратников Сергея Павловича Королева, они работали вместе еще с тридцатых; он участвовал в запуске самых первых советских космических ракет. Флоринский скончался, но когда и как и где похоронен, есть ли наследники – Миша не знал. Из «космической» обоймы оказались также Рыжов и Иноземцев: есть сведения, что они оба трудились на Байконуре, обеспечивали запуск Гагарина. Радия Рыжова мой Миша вроде даже встречал на Байконуре, когда туда стали пускать журналистов; разговор был мимолетным, но фамилия в блокноте сохранилась – тогда он был военнослужащим, капитаном. Но как сложилась их судьба, что сталось с обоими, Бровкин не знал. А про Галину Иноземцеву он и вовсе не слышал. «Как мне их искать?» – спросила я. «Возможно, Рыжов и Иноземцев засекречены, а может, и нет. Поезжай в Калининград [19] , узнай в горсправке. Иноземцевы ведь там жили».

Никуда ездить я не стала. Опаска, возникшая после разговора с главным, до сих пор не улетучилась. Но гром все равно грянул. Не сразу – примерно через месяц. Меня снова вызвал Знаменов – во второй раз в жизни, первый случился после моего визита на Кутузовский. Снова главный был хмур, но теперь царил за своим огромным столом и даже не предложил присесть. Молвил:

– Я думал, вы умнее, Спесивцева. Почему вы, несмотря на нашу договоренность оставить в покое ту тему, продолжаете над ней работать?

Я решила прикинуться дурочкой:

– Я? Да что вы! Ни сном ни духом.

– Значит, ей занимаются другие – по вашей наводке. Что еще хуже. Информация распространяется, растекается все шире. И повинны в этом вы.

– Но я ведь ничего не делала!

– Разговор окончен, Спесивцева. Садитесь и пишите заявление по собственному желанию. Скажите спасибо, что не увольняю по статье. И не болтайтесь больше по Москве, места не ищите, все равно не получите. Езжайте немедленно к дочке, в этот самый ваш М., – сколько ей уже, вашей Виктории, годика три исполнилось? Ребенку нужна мать.

Что мне оставалось делать после столь недвусмысленных угроз? Только одно: и впрямь уволиться. Меня даже отрабатывать положенный месяц не заставили. И позволили по символической цене арендовать редакционный «рафик», чтобы перевезти мои пожитки из столицы в М.

Однако Мишу Бровкина я не простила. У нас случилось свидание – последнее, не сомневалась я. Голосом, дрожащим от гнева, я обвинила его в предательстве. В том, что он, несмотря на мой строжайший запрет, принялся копать тему, на которую навела его я. И об этом узнали, и он подставил меня, и теперь мне приходится по его милости увольняться! Бровкин пожал плечами: «Прости, старушка, а ты бы как поступила? Ты ведь журналистка! Представь: ты получаешь информацию по столь горячей теме – и что? Ты бы отступилась? Отошла в сторонку? Ну, извини».

– Но ведь я же просила тебя: не трогай!

– Прости, я не знал, что так все обернется.

– Ты сволочь, Миша! Ты загубил мне жизнь!

– Хочешь, я устрою тебя в «Молодежные вести»? У меня в отделе как раз вакансия корра свободна.

– А потом опять подставишь? Нет! С тобой работать я не хочу!

– А с кем хочешь? Давай я поговорю в других изданиях. У меня большие связи, ты знаешь.

– Нет! От тебя я ничего не хочу! Ты гад и предатель! Убирайся! Не желаю тебя видеть!

Он ушел с виноватым видом – но я знала, что он совсем не чувствует себя согрешившим. Ради блестящего материала, я знала, он готов на все.

Неделю я еще оставалась в Москве, улаживала свои дела – и все-таки ждала, что он позвонит, снова извинится, опять что-нибудь предложит в смысле трудоустройства… Но он не позвонил. И я тоже снова набирать его номер не стала.

Так и уехала. Так и не видела его больше ни разу. Наверно, это было глупо. А может, и нет. Зато ты обрела наконец маму, непутевую, заблудшую, но все-таки мамочку рядом.