Шрифт:
– У вас скоро будет Рождество?
Я с отчаянием посмотрела на ее родственников и руководителей.
– Как тебе сказать, – вяло ответила я, – я не знаю, право. А почему тебе так кажется?
– Да уж я знаю. И Христос у вас родится, и елка будет.
И, вздохнув, пояснила:
– Елка – это, вероятно, очень интересно. А у нас елки не будет. И Христос у нас не родится. У нас по приказу ему запрещено родиться.
А этой зимой, когда впервые в Союзе официально – почти декретным порядком – елки были не только разрешены, но и предписаны [330] , Лидочка радостно об этом сообщила мне по телефону и собиралась писать благодарственное письмо Сталину: «Спасибо за то, что советские дети в советской стране первый раз в жизни получили елку, а то все думали, что мы бедные-бедные и что нам не на что сделать елку, а мы богатые и счастливые». Письмо, конечно, осталось в проекте.
330
В 1927 г. в СССР рождественская елка была объявлена религиозным пережитком. Вновь была разрешена как новогодняя перед наступлением 1936 г.
Сейчас от девочки скрывают, что скоропостижно умерла и вчера похоронена ее бабушка, тетка Лидии Федоровны, очень милая и интеллигентная старушка. Девочка думает, что бабушку увезли в больницу. Туда в действительности было перевезено уже мертвое тело. Девочка притихла, смотрит на всех подозрительно и лукаво, прислушивается к шепоту матери, которая должна при ней улыбаться и быть веселой, как и при больном муже, от которого смерть старушки скрывается тоже. А для Лидии Федоровны старушка была самым близким и самым любимым человеком – роднее и ближе мужа.
Не люблю и не умею навещать больных. Мне с ними неловко, как с очень маленькими детьми, когда не знаешь, что им сказать и как их коснуться, чтобы не вызвать боль или слезы.
В тот же день, 11 часов веч[ера]
Сколько больных теперь – у Ксении грипп, ангина, снова нарыв в горле, Т 40°. У Эмилии [331] (Господи, какая с ней неистовая скука) гриппозный артрит. У Ольги Константиновны Блумберг – грипп. Все больны. Мне некуда идти. Мне вообще некуда ходить. Вдруг оказалось, что у меня много знакомых, но они все скучные и ненужные, вдруг оказалось, что у меня мало знакомых, у кого мне приятно бывать.
331
Медсестра, приятельница Островской.
Очень я одинока все-таки. Несмотря ни на что.
Выдали новые паспорта. На этот раз тихо – без объяснений, без извинений за то, что отец был именно такой, а не другой.
Чтение разное и главным образом дурацкое или тяжелое. Давно не читала такой книги, от которой пришли бы свет и тихая сила. Есть книги, приносящие силу – и большую! – но силу ненависти, проклятия, борьбы и победы. А мне бы сейчас нужна тихая сила, тихая, тихая, как летний вечер, как ласковая музыка, как бесплотная ласка.
Нервничаю все время. Временами хочу плакать – но не плачу. Нет, нет, еще не время.
Вечерами иногда играю в карты с нашим жильцом и его родственником: проигрываю легко, бездумно и жестко. По-видимому, карты моя единственная подлинная страсть. Умно и холодно регулирую ее течение. Знаю – это можно, а это нельзя. Следовательно, это уже не страсть. Скучно. Всегда с укрощением, всегда рассудочно, всегда мудрено.
По-моему, собою я была только в детстве – и то в очень раннем. А потом потерялась где-то.
Так и пошло.
И скучно, скучно, скучно.
Эдик получил бюллетень до 6.III. Рада за него – отдохнет. У него сейчас «бешенство перемен» – все меняет в моей комнате, перевешивает картины, переставляет мебель. То же собирается сделать и со столовой. Пусть делает, что хочет. Мне совершенно все равно. Часто таких перемен я даже не замечаю, мне на них указывают и огорчаются моим «неприсутственным» видом. А ведь мне верно все равно.
Скучно. И, кажется, умерла даже мечта – о дальнем городе, о кораблях, новых землях, о новых созвездиях. И там – тоже: и скучно, и все равно.
12 марта, четверг
На днях умер Михаил Кузмин. Тонкий и изысканный поэт из малочисленного и строгого клана миниатюристов и ювелиров. Смерть его прошла незамеченной: он пережил сам себя. Его теперь не читают и не чувствуют, кроме нескольких вневременных безумцев, вроде меня. А большинство даже не знает, что был такой поэт, что он писал необыкновенные и обворожительные вещи и что простое имя – Михаил Алексеевич Кузьмин – в газетном объявлении относится именно к нему. Так и было напечатано «Кузьмин» с мягким знаком [332] . Посмертная ошибка в транскрипции имени говорит, по-моему, сама за себя.
332
«Правление Ленинградского отделения Союза советских писателей и литературный фонд извещают о смерти члена Союза советских писателей Кузьмина Михаила Алексеевича, умершего 1 марта 1936 г. Вынос тела из больницы им. Куйбышева (пр. Володарского, 56) 5 марта в 2 ч. дня» (Ленинградская правда. 1936. 4 марта).
Кузмина я видела и слышала в эпоху Дома литераторов [333] – потом изредка встречала на улице этого маленького человека с трехцветной головой и громадными глазами сомнамбулы и мученика. Не знала его лично, но всегда радовалась, что все еще живет – пусть даже не пишет больше изумительных «Александрийских песен» [334] .
А теперь – умер. Огорчилась. Вот еще один незнакомый друг ушел в небытие!
«Ах, покидаю я Александрию…» [335]
333
Дом литераторов существовал в Петрограде с 1918 по 1922 г. (по адресу: Бассейная (с 1918 г. – ул. Некрасова), д. 11). Был создан с целью материальной и моральной поддержки писателей в период голода и разрухи в стране. Здесь проходили встречи, вечера, диспуты.
334
Речь идет о стихотворном цикле «Александрийские песни» (1905–1908).
335
Строка из «Заключения» к «Александрийским песням» М. Кузмина.