М-да… Сам того не ведая, я безобразно прервал чью-то историю любви. Печально… Настроение от этого испортилось, и я решил арбалет как можно быстрее кому-нибудь продать… или вообще подарить. Грустные мысли он навеивает, сцуко, душу корябает.

В сумах нашелся стандартный походный набор, похожий на тот, что обнаружил сам у бастарда сразу после переноса. Правда, тут еще присутствовал маленький деревянный ящичек с какими-то косточками: святые мощи, скорее всего, и небольшой молитвенник в золотом окладе. Набожный виконт попался… Ладно, белье шелковое, совершенно новое — значит, забираю, верхнюю одежду тоже, а остальным пусть Тук распоряжается… арбалет тоже пока себе оставлю, благо запасная тетива, мешочек с пулями и пулелейка присутствуют. В общем, все и так мое, шотландец просто отвечать за сохранность будет.

Снял котелок с огня и потащил к Туку.

— Вставай, лежебока, хватит косить под больного.

— Как это, ваша милость, — «косить больного»? — Тук продрал глаза и с шумом втянул воздух носом.

— Это значит — притворяться. Держи тарелку и кубок. Пить сегодня будем. Много. Помянем убиенных нами, все-таки божьи души. А ты прочитай молитву, какую знаешь, за упокой душ.

— Хорошо, ваша милость… — Тук зачерпнул полную миску каши и отправил в рот. — Мм… вкушно, ваша милошть…

— Молитву сначала прочти, обжора, да погромче, я повторять буду, потом уже жрать. Экая ты, Тук, свинья все-таки…

Пробормотал молитву вслед за шотландцем. Странно, но так захотелось. Что-то подсказывало; так надо. Не знаю: возможно, это бастард во мне или что-то еще, но помолился я, и стало немного легче. Исчез груз с души… Ты смотри, так скоро и набожным стану. Причудливы воистину твои дела, Господи.

Варево оказалось на высоте, под него отлично пошел предок арманьяка. Весьма, знаете, недурственно, особенно когда бочонок показал свое дно и было уже все равно, что пить. В конце концов мы объелись и здорово захмелели.

— Вот, шотландец… скажи, — я ткнул кружкой по направлению к Туку, — ты сегодня боялся?

— Не знаю… ваша милость.

— Как это? — Я с третьей попытки наколол кончиком даги ломоть ветчины.

— Не успел, а потом уже некогда было… ик…

— Вот и я так… а теперь скажи: я, наверное, кажусь тебе странным? Только правду говори.

— Правду… скажу. Сначала казались, больно вы не похожи на местных. Теперь вижу, что вы просто умный. Грамотный. Как бы сказать, чтобы не разозлить вашу милость…

— Валяй. — Я милостиво махнул рукой.

— Два человека в вас… — выпалил Тук и испуганно посмотрел мне в лицо.

— Что, так заметно?.. — по инерции ляпнул я и поспешил исправить вопрос: — Почему ты так считаешь?

— Не знаю… — смутился Тук. — Я запутался совсем. А какая разница, ваша милость? Вы хозяин, я ваш слуга, меня все устраивает, и я благодарю Бога за то, что вы меня нашли.

— Понятно… — Я немного успокоился.

Просто я действительно знаю много неизвестного в этой эпохе, и этот факт никак не мог не бросаться в глаза. Тем более Тук постоянно находится со мной, все видит и слышит.

— Слуга, говоришь? Знаешь что, дружище… ты доказал своей службой, что достоин большего. Назначаю тебя своим эскудеро… что там в таких случаях говорят? Я что-то позабыл.

— Ваша милость! — Тук рванулся было опять целовать руки, но сдержался.

— Так что надо сказать?

— Я не знаю, — смутился шотландец, — вы уже все вроде сказали… Только маленький вопрос… В эскудеро пожизненно, или с правом закончить обучение и стать кабальеро?

— Не знаю, решу потом. Видно будет. Служи — и будешь вознагражден. Только вот обязанностей слуги с тебя никто не снимал. Знаю, что неправильно, но пока так. Не нравится, можешь отказаться…

— Нет, ваша милость, я со всем согласен! Я другого слугу к вам не допущу… — завопил Тук.

— Вот и молодец. Давай выпьем…

Напились до безобразия, да, в буквальном смысле слова. Я даже не помню момент, когда лег. Даже малейшей мысли не мелькнуло установить дежурство. Пронесет авось…

— …клянусь, отец мой, что буду приумножать и беречь казну, не щадя жизни своей, и потрачу ее только на благо рода нашего, — говорил я, положа руку на Евангелие в серебряном окладе.

Сон приснился под утро и начался именно с того момента, на котором прервался в приюте. Та же каморка, божьей милостью конт Жан V д’Арманьяк, то есть мой отец, предо мной, и сложенные у дальней стены сундуки и бочонки.

— Я принимаю твою клятву. — Отец тяжело оперся о мое плечо. — Пошли. Нам скоро в путь.

— Я помогу вам. — Взял отца под руку и, освещая путь толстой свечой в подсвечнике, повел его по низкому и узкому коридору.

Поднялись по ступенькам, отец отпер большим ключом массивную кованую решетку, мы прошли, и он запер ее опять. Затем повернул кованое бра на стене, и решетку с легким шорохом закрыла опустившаяся сверху каменная плита.