Выехав за ворота, я повернул направо и поехал по Аппиевой дороге в сторону Кастелли. День был хмурым и ветреным, и вершина Монте Каво была окружена чер­ным дымящимся кольцом из грозовых туч. Все, мимо чего мы проезжали, — сосны, кипарисы, руины, поля, изгороди, — казалось матовым от пыли и обожженным летним зноем. Мать в своей прежней непринужденной манере продолжала время от времени, словно бы испод­воль, нахваливать машину, как будто постепенно откры­вая для себя все новые ее достоинства. Ни слова не гово­ря, я проехал всю Аппиеву дорогу до развилки, повернул плево, на большой скорости добрался до Новой Аппие­вой, развернулся у светофора и двинулся назад.

— Ну, что скажешь? — спросила мать.

— Скажу, что по всем статьям это прекрасная маши­на. Впрочем, я мог сказать это при первом взгляде,

— Как это при первом взгляде, если это совсем новая модель, выпущенная всего месяц назад?

— Я имел в виду, что знаю машины этой марки.

Вот ворота, вот кипарисовая аллея, вот подъездная площадка подле виллы. Описав полукруг, я остановился, затянул ручной тормоз, некоторое время посидел молча и неподвижно, потом резко повернулся к матери и сказал:

— Спасибо.

Она ответила:

— Я купила ее просто потому, что она мне очень по­нравилась. Если бы я не купила ее для тебя, я взяла бы ее себе.

Мне казалось, что она ждет чего-то еще, по крайней мере если судить по ее лицу — недовольному и требова­тельному. И я еще раз сказал:

— Нет правда она мне очень нравится, спасибо.

И, потянувшись, коснулся губами ее сухой, шерша­вой от пудры щеки. И она, видимо, для того, чтобы не показывать, как приятна ей моя ласка, сказала:

— Агент посоветовал — перед тем как начать ездить — прочесть вот эту инструкцию. — Она открыла бардачок и вынула оттуда желтую брошюру. — Дело в том, что этот тип машин требует очень осторожного обращения, они легко ломаются.

— Хорошо, я прочту.

— Имея такую машину, ты мог бы заняться и даль­ним туризмом. Например, отправиться осенью во Фран­цию или Испанию.

— Поеду весной, в этом году я не могу.

— Весной тоже хорошо. Тут очень вместительный ба­гажник — на три чемодана.

Вот теперь мать казалась полностью удовлетворен­ной; она даже поступилась формой, ибо по ней было вид­но — редчайший случай, — как она довольна. Мы пере­секли площадку, и мать указала налево: там, в конце уз­кой и длинной аллеи, обсаженной лавровыми деревьями, виднелось небольшое красное одноэтажное здание.

— А вон и твоя студия, — сказала она, — там все, как было. Никто ни к чему не притрагивался; если хочешь, можешь начать работать хоть завтра.

— Но я же тебе сказал, что бросил живопись.

Она ничего не ответила. Может быть, она показала на студию лишь для того, чтобы заставить меня повторить, что я бросил живопись? Тем временем мы подошли к входной двери. Мать прошла вперед, бросив мне с пове­лительной интонацией:

— Иди мыть руки, потому что завтрак сейчас подадут.

Она отворила дверь, за которой, я знал, был коридор, ведущий на кухню, и исчезла. А я через другую дверь прошел в ванную. Очутившись посреди голубых кафель­ных стен, я сунул намыленные руки под теплую струю, невольно глядя на себя в зеркало. В этот момент позади меня приоткрылась дверь, и я увидел в зеркале голову то ли со слишком короткими, то ли с плохо подстриженны­ми волосами: это была горничная, которая встретила меня, когда я приехал.

Не оборачиваясь, продолжая глядеть в зеркало, я спросил:

— Как вас зовут?

— Рита.

— Я вас никогда не видел.

— Я здесь всего неделю.

Я наклонился и с силой намылил лицо, хотя в этом не было никакой нужды: просто мне казалось, что я стал грязным от тоскливых мыслей. Смывая мыло, я услы­шал мягкий голос Риты: «Полотенце вот тут», — и поки­вал в знак того, что понял. Когда я снова поднял лицо, девушки уже не было. Я вышел из ванной и прошел через прихожую в гостиную, вернее в анфиладу из четырех-пяти маленьких гостиных, которые занимали весь первый этаж.

Эти парадные комнаты для гостей, сообщавшиеся друг с другом посредством арок и дверей без створок, образуя как бы одно целое, были обставлены совершенно безлико, с той пышной и скучной безликостью, которая всегда отличает мебель, купленную исключительно из-за ее дорогой цены. Вы могли быть уверены, что не найдете тут ни одной вещи, которая была бы не из самых дорогих или по крайней мере не принадлежала бы к категории самых дорогих. У матери не было ни вкуса, ни культуры, ни любопытства, ни любви к прекрасному; критерием выбора при покупке для нее всегда служила цена: чем выше она была, тем очевиднее для нее было, что продава­емая вещь обладает свойствами красоты, утонченности и оригинальности, которые другим способом она просто не в состоянии была бы распознать. Разумеется, мать не сорила деньгами, напротив, она была очень бережлива, и сколько раз приходилось мне слышать, как восклицает она в магазине: «Нет, нет, это слишком дорого, не стоит об этом и говорить». Однако я знал, что, говоря это, она имеет в виду лишь собственную покупательную способ­ность, а вовсе не реальную ценность вещи, в которой она не понимала решительно ничего и которая, хотя и была ей не по карману, оставалась желанной именно потому, что стоила так дорого.