Я бы все отдал, чтобы иметь тяжесть на сердце, чтобы поймать это существо и отнять у него жизнь, но не мог чувствовать этой тяжести из-за такого желания и не мог бы никогда раскаяться в нем. Я мог только тоскливо смотреть наверх, на своего господина, и приходить в отчаяние, что совесть моя не может быть тяжелой единственный раз в жизни, когда бы я желал этого. Мало по-помалу я начал задумываться над странными происшествиями этого часа и любознательность моя начала работать. Я искал в своем уме вопроса, на который бы мог мне ответить мой враг. Как раз в это время вошел один из моих мальчиков, оставив за собой дверь незакрытой, и воскликнул:

— Ба! Что такое тут делается? Шкаф весь избит…

Я подпрыгнул в страшной тревоге и крикнул:

— Уходи отсюда! Гурр! Скорей! Лети! Затворяй дверь! Скорей, а то совесть моя убежит!..

Дверь захлопнулась и я запер ее на ключ. Я взглянул наверх и до глубины души обрадовался, увидев, что моя повелительница все еще у меня в плену.

— Черт бы тебя побрал, — сказал я, — чуть-чуть я тебя не выпустил! Дети самые неосторожные создания! Но послушай, друг, мальчик как будто совсем не заметил тебя; как это так?

— Очень просто: я невидим для всех, кроме тебя.

Я с большим удовольствием мысленно записал эти сведения. Теперь я могу убить этого злодея, если представится к тому случай, и никто этого не узнает. Но это самое размышление так облегчило мне душу, что совесть моя едва могла усидеть на месте и ее тянуло к потолку, как игрушечный пузырь. Я сказал:

— Послушай, совесть, будем друзьями. Подержим некоторое время парламентерский флаг. Мне не терпится задать тебе несколько вопросов.

— Прекрасно. Начинай.

— Во-первых, почему ты прежде никогда не была для меня видима?

— Потому что ты прежде никогда не просил меня об этом, т. е. не просил в настоящей форме и в настоящем настроении. Сегодня ты был как раз в надлежащем настроении и когда ты призвал своего самого беспощадного врага, я явилась, потому что я именно и есть эта личность, хотя ты и не подозреваешь этого!

— Хорошо, так значит мое восклицание придало тебе плоть и кровь?

— Нет, оно только сделало меня видимым для тебя. Я бестелесна, как и все духи.

Это замечание неприятно поразило меня: если она бестелесна, как же я убью ее? Но я притворился и сказал убедительным тоном:- Совесть, с твоей стороны невежливо сидеть так далеко. Слезь вниз и покури!

В ответ получился взгляд, полный насмешки и следующее замечание:

— Слезь туда, где ты можешь поймать и убить меня. Предложение отклоняется с благодарностью.

— Хорошо! — сказал я про себя, — по всему видно, что и духа можно убить. Сейчас на свете станет одним духом меньше, иди я очень ошибаюсь.

— Друг… — сказал я вслух.

— Тс… погоди минутку. Я совсем тебе не друг, я твой враг. Я тебе не равный, я господин твой. Называй меня пожалуйста «милордом». Ты слишком фамильярен.

— Я не люблю этих титулов. — Я желаю называть тебя сэр, и то только до…

— Мы об этом рассуждать не будем. Повинуйся и только. Продолжай свою болтовню.

— Хорошо, милорд, если уж вы не принимаете другого обращения, я хотел спросить вас, долго ли вы будете для меня видимы?

— Всегда!

Я выразил сильнейшее негодование:

— Это просто-на-просто оскорбление. Я такого мнения. Ты всю мою жизнь преследовала, преследовала меня невидимо. Это уже было достаточное несчастье, а теперь еще видеть такое милое создание, как ты, вечно следующее за мной, как тень, это перспектива невыносимая. Вот вам мое мнение, милорд; примите его к сведению.

— Мой мальчик, ни одна совесть, так хорошо себя не чувствовала, как я, когда ты сделал меня видимой. Это дает мне невыразимое преимущество. Теперь я могу смотреть тебе прямо в глаза, обзывать тебя всячески, коситься на тебя, издеваться над тобой, насмехаться над тобой. А ты знаешь, как красноречивы видимые жесты и выражение лица, особенно поддерживаемые живою речью. Я всегда буду обращаться к тебе в твоем собственном не-бре-жно ра-стя-ну-том тоне, дитя!

Я пустил в нее щипцами. Никакого результата. Милорд продолжал:

— Тише, тише, вспомни парламентерский флаг!

— Ах, я и забыл! Попробую быть вежливым, и ты тоже попробуй это, ради новизны. Вежливая совесть! Это своего рода идея, хороший фокус, превосходный фокус! Все совести, о которых я слышал, были терзающие, рвущие, докапывающиеся до всего, отвратительные дикари. И всегда привяжутся к какой-нибудь ничтожной пустяковине, провались они совсем, говорю я! Я бы согласился променять свою на оспу или все сорта чахоток и был бы доволен судьбой. Теперь скажи мне, почему это совесть не может сразу отмучить человека за всякий проступок и затем оставить его в покое? К чему это она преследует его денно и нощно, нощно и денно, неделю за неделей, вечно, вечно, все из-за одной и той же старой вещи? В этом нет ни смысла, ни справедливости. По моему, совесть, поступающая таким образом, хуже самой грязи.