— Значит, ты тоже знаешь Эндрю Лоуба, — говорит Кантрелл с некоторым боязливым уважением, как если бы Рэнди когда-то голыми руками убил человека и ни разу об этом не обмолвился.

— Да, — говорит Рэнди, — насколько вообще можно знать такого персонажа.

Кантрелл с чрезмерным вниманием изучает пивную этикетку с обещанием каких-то призов. Том подхватывает разговор:

— У вас был какой-то общий бизнес?

— Вообще-то нет. А можно спросить, откуда вы в курсе? В смысле, как вы вообще услышали про Эндрю Лоуба? Из-за истории с Дигибомбером?

— Да нет, позже. Энди стал заметной фигурой в кругах, где вращаемся мы с Томом, — говорит Кантрелл.

— Я могу представить себе Энди только в кругу робинзонов-любителей или людей, верящих, что над ними в детстве совершали ритуальное насилие.

Рэнди произносит фразу механическим голосом, как телетайп, выдающий прогноз погоды. Наступает пауза.

— Это позволяет восполнить кой-какие пробелы, — говорит наконец Том.

— Что ты подумал, когда ФБР устроило обыск в его хижине? — спрашивает Кантрелл. К нему вновь вернулась способность улыбаться.

— Не знал, что и думать, — отвечает Рэнди. — Помню, смотрел в новостях, как федералы выносят из шалаша коробки с вещественными доказательствами, и думал, что в этих бумагах есть и мое имя. Но в ходе следствия оно так и не всплыло.

— ФБР на тебя вышло? — спрашивает Том.

— Нет. Думаю, они просмотрели бумаги, быстро убедились, что Энди — не Дигибомбер, и вычеркнули его из списка подозреваемых.

— Ну так вот, вскоре после этого Энди Лоуб объявился в Сети, — говорит Кантрелл.

— Верится с трудом.

— Мы тоже сперва не поверили. Я хочу сказать, мы получали его манифесты — отпечатанные на серой бумаге из вторсырья вроде туалетной.

— Какими-то органическими чернилами на водной основе, которые сшелушивались, как черная перхоть, — добавляет Том.

— Мы еще шутили, что Энди нам все запорошил своей парашей, — говорит Кантрелл. — Когда какой-то Энди Лоуб начал размещать тирады в рассылке Тайных Обожателей и в новостной группе Евтропии, мы подумали, что это розыгрыш. Решили, что кто-то с блеском пародирует его стиль.

— Но все продолжалось день за днем, потом начались дискуссии, и тут мы поняли, что это и впрямь он, — говорит Том.

— И как это совмещается с его ненавистью к технике?

Кантрелл:

— Он говорит, что всегда считал компьютеры средством разобщения людей и атомизации общества.

Том:

— Однако оказавшись подозреваемым номер один в деле Дигибомбера, поневоле ознакомился с Интернетом, который, соединив компьютеры вместе, в корне их изменил.

— О господи! — вырывается у Рэнди.

— И он думал про Интернет, занимаясь тем, чем там занимается Энди Лоуб, — продолжает Том.

Рэнди:

— Сидя голым по шею в горном ручье и свертывая шеи мускусным крысам.

Том:

— И пришел к выводу, что компьютеры — это средство объединения общества.

Рэнди:

— И что именно Энди Лоуб его объединит?

Кантрелл:

— Ну, примерно так.

Рэнди:

— Выходит, он стал евтропийцем?

Кантрелл:

— Не совсем. Скорее он обнаружил в рядах евтропийцев трещину, о которой мы не подозревали, и возглавил группу отколовшихся.

Рэнди:

— Мне казалось, что евтропийцы — убежденные индивидуалисты и либертарианцы.

— Да, да! — говорит Кантрелл. — Однако основное положение евтропианства — что технология сделала нас постлюдьми. Что Homo sapiens плюс технология — совершенно новый вид: бессмертный, вездесущий благодаря Сети и движущийся к всемогуществу. Так вот, первыми об этом заговорили либертарианцы.

Том:

— Однако идея привлекла самых разных людей, в том числе Энди Лоуба. В один прекрасный день он прорезался и начал вещать про коллективный разум.

— И, ясное дело, тут же получил отлуп от большинства евтропийцев, для которых это как красная тряпка, — говорит Кантрелл.

Том:

— Не унявшись, он постепенно обзавелся сторонниками. Похоже, значительная часть евтропийцев не так уже держится за либертарианство. Идея коллективного разума им понравилась.

— И теперь Энди — вожак этой фракции? — спрашивает Рэнди.

— Наверное, — отвечает Кантрелл. — Они откололись и создали свою группу новостей. Последние месяцев шесть мы о них не слышали.