У забора крепкий охранник, одетый в рабочую одежду, отомкнул для них прочные ворота. Некоторое время они молча брели по краю травы, растущей на дюне. Когда-то молчание казалось Пит угнетающим, в те времена мама вообще не говорила. Сейчас, когда Пит знала, что мама выберет подходящий момент, чтобы сказать что-то, она легче воспринимала ее молчание. Пока Беттина нашла место, чтобы посидеть и посмотреть на испещренный солнечными бликами океан, Пит собирала раковины и окатанные пляжные камешки и рассматривала жемчужно-серые куски дерева, прибитые к берегу, понимая, что природа — самый величайший учитель хорошего дизайна. Она подошла к матери и села рядом с ней. Пахнувший солью ноябрьский ветер хлестал их волосы и разрумянил щеки. Тишину нарушал только шепот прибоя.

Наконец, Беттина проговорила:

— Мне очень нравится доктор Хаффнер. Он слушает меня. — Она откинула голову и посмотрела на чистое голубое небо. — Иногда я даже думаю, что он верит мне.

— Почему бы ему тебе не верить?

Беттина медленно повернулась и взглянула на дочь. Многие годы она редко смотрела прямо в глаза. Обычно она избегала взгляда, предпочитая смотреть на пол или потолок, на море или небо, или на свое отражение в зеркале. Сейчас в ее взгляде была своего рода глубокая внутренняя человеческая связь с дочерью, которую Пит едва могла вспомнить в прошлом, разве только в раннем детстве.

— В некоторые вещи нельзя поверить. Я даже сама не верю.

— А какие вещи, мама? — хотела спросить Пит, но мама опять отвернулась, и Пит почувствовала, что настаивать было бы ошибкой. Доктор сказал, что у нее улучшение, но ее состояние еще явно хрупкое.

С четверть часа они опять сидели молча. Потом Беттина встала, отряхнула юбку и побрела по ровному песку за линией прибоя. Пит последовала за матерью, уводя ее от плещущих волн, чтобы они не промочили туфли.

Пит шла, опустив глаза и рассматривая раковины и камешки, как вдруг, подняв взгляд, она с удивлением увидела в нескольких футах от себя двух мужчин, которые шли им навстречу. Оба были высокие, один — блондин, стройный, с узкими бедрами, а другой более крепкого сложения и выглядел буйным, его густые каштановые волосы бешено трепал морской ветер. Обоим за двадцать, и оба весьма привлекательны, но в выражении лица более крупного мужчины, казалось, было нечто яростное и угрожающее. Пит подумала, что он, вероятно, пациент, которого вывел на прогулку друг или родственник, и усомнилась, уступят ли они дорогу женщине, как того требуют правила приличия. Она протянула руку к матери, чтобы та посторонилась, но Беттина упрямо пошла вперед, словно бросая им вызов. К счастью, мужчины расступились, пропуская их.

Пит с признательностью улыбнулась. Стройный блондин улыбнулся ей в ответ, а более крупный бросил на нее долгий пристальный взгляд, в котором чувствовалось подозрение. Когда Пит прошла мимо него, она разглядела отросшую дневную щетину, которая вместе с одеждой — толстым шерстяным свитером под курткой хаки с какими-то нашитыми на ней знаками отличия — подчеркивала его суровую внешность. Военные действия во Вьетнаме только недавно кончились провалом. Последние войска были вывезены на вертолетах, стартовавших с крыши американского посольства в Сайгоне, когда народная армия вошла в город. Но Пит уже читала о ветеранах войны во Вьетнаме, возвращавшихся в состоянии сильного стресса. Вероятно, и этот сердитого вида мужчина лечится в клинике от последствий войны, подумала Пит. Она помедлила, поддаваясь искушению выразить свое сожаление по поводу того, что ко многим вернувшимся ветеранам относятся как к париям. Но, полагая, что наскоро придуманная реплика вряд ли может что-то изменить, она побежала догонять мать.

Когда полоса пляжа, принадлежащая клинике, кончилась у забора, Беттина развернулась и пошла обратно. Несколько минут они молчали. Пляж опять был безлюден. Мужчины ушли.

Наконец, глядя перед собой, Беттина сказала:

— Ты тоже несчастна, Пьетра. Что случилось?

— Ничего, мама. У меня все прекрасно.

— Моя дорогая, мне лучше, я становлюсь сильнее. Тебе не нужно оберегать меня.

— Но, мама…

— В твоих глазах печаль, несколько потерянный взгляд. Ты не можешь скрыть это от меня, Пьетра. Я… как рыбак, смотрящий на небо и чувствующий приближение шторма. Это малая часть того, что я ежедневно вижу в зеркале.

Пит была потрясена. Неужели они так похожи? Конечно, ее мать могла точно видеть то, что скрывается внутри. Но какое это имело значение для ее собственного будущего? С того самого вечера, когда отец рассказал ей о бабушке, любившей драгоценности, Пит всегда нравилось думать, что страсть и талант у нее в крови от Коломбы и они определяют ее судьбу. Но насколько кровь матери может определить ее жизнь? Поэтому она так стремилась увидеть мать здоровой.

Поможет ли это сейчас, подумала Пит, если она откровенно расскажет о своих огорчениях? Она размышляла над словами Джесс, сказанными давным-давно, что Беттине, вероятно, полезно чувствовать себя матерью, на которую можно положиться, а не обращаться с ней постоянно, как с легко бьющейся вещью.

Пит боялась сделать шаг. Она не могла вести себя, как ребенок, не могла опереться на мать. В ее хрупком состоянии маме самой нужна вся ее сила.

— У меня все в порядке, — сказала Пит. — Небольшие проблемы, но у кого их нет?

Прямо перед воротами Беттина остановилась и еще раз посмотрела на дочь.

— Ты такая красивая. Если б только ты не была так красива, знаю, ты была бы в безопасности.

Как многое из того, что говорила Беттина, эти слова тоже были окутаны тайной, которую Пит не пыталась открыть.

А потом шанс исчез.

— Пойдем, — сказала Беттина. — В комнате отдыха будет чай. И если я буду хорошо себя чувствовать и прекрасно выглядеть, они могут мне дать даже кусочек торта.

Когда в сумерках Пит ехала обратно в Нью-Йорк, она все время думала о том моменте, когда мать, почувствовав, что она несчастна, предложила ей утешение. Неужели она допустила ошибку, сочтя, что должна продолжать скрывать свои собственные тревоги и огорчения? Возможно, шанс сделать прорыв в ее сознание потерян.