У стены, между двух отдаленных факелов и остановился медведь-оборотень. Ячук перебрался к нему на плечо, и казалось теперь, что вместо головы у великана теперь мягкое золотистое облако; вбегавшие в залу, разгоряченные, лихорадочно дышащие восставшие, теснились к этому свету; и каждый то из них ожидал, что именно его этот свет спасет.

— Скажите им спокойным голосом, чтобы усмирились они. — прошептал на ухо медведю Ячук.

Тот заговорил глубоким, медовым голосом; и восставшие, которыми заполнился весь зал, и еще продолжали напирать они из коридора — разом успокоились. Им, ведь, нужен был предводитель; они, ждали какого-то указания, и вот, услышавши его — с готовностью исполнили, тем более, что исходило это повеление от того, кого они уже почитали своим избавителем.

И они все остановились; не говорили ни слова — и все ожидали, что же он скажет — это ожидание передалось и тем, кто еще был в коридоре, и они перестали напирать — тоже замерли; тоже ожидали, что же такое мудрое скажет сейчас их избавитель.

А Ячук и не ведал, что ему теперь говорить. Он вызвался остановить их, только затем, чтобы дать передохнуть, чтобы не бегали они с такой безысходной отчаянностью, по этим каменным лабиринтам. И вот теперь он чувствовал на себя сотни, а то и тысячи взглядов — из полумрака, освещенные его светом, выступали лишь первые из них; но по тому гулкому эху, которым поднималось от тяжелого их дыханья, человечек мог предположить, сколько их было на самом деле. И вот он обратился к оборотню:

— Я громко говорить не могу, так что вы передавайте то, что я буду говорить…

— Уж я постараюсь. — заверил его великан.

По рядам, в предчувствии речи, прокатился рокот; и они все непроизвольно вздрогнули, приблизились к ним на шаг. И вот Ячук начал говорить, а оборотень рокотал каждое его слова — при первых словах человечек еще не знал, к чему выйдет его речь, но в конце говорил уже уверенно:

— Я здесь оказался не случайно. Я знаю, что можно подняться у подъемников; но там можно подниматься лишь небольшими группами, а их наверху могут поджидать. К тому же нет какого-то плана, а, ведь он был составлен… Да — знаете ли вы, что восстание это было продумано, что есть настоящие предводители, которые все знают?

— Где ж они?! — нетерпеливо выкрикнул кто-то из задних рядов.

Медведь, тем временем, продолжал выкрикивать слова Ячука:

— К несчастью, перед самым началом, они были кем-то выданы. Но их не убили — нет. Их повели к НЕМУ. И вот я их и искал; они то вам и нужны. Только вот не ведаю я, кто такой этот ОН, и где его искать не ведаю.

Тут поднял тощую руку, какой-то старец похожий на скелета; и дрожащим, срывающимся от долгого бега голосом, выкрикнул:

— ОН может быть и верхний — то глава орочьей армии; а может быть и нижний ОН. Только про того нижнего мне одно ведомо — он такое чудище, что даже если бы все люди, какие есть на белом свете, собрались бы супротив его, так все равно бы не совладали.

Ячук на мгновенье задумался, затем молвил:

— Ежели так, то лучше нам все-таки к этому нижнему ЕМУ идти. К тому-то верхнему и пробиваться бесполезно — вокруг него вся орочья армия стоит; и все костями ляжем, а его даже и издали не увидим. Вся надежда на этого нижнего; ведь его то из вас никто и издали не видел, только все страшные истории рассказывают.

— Говорю вам — все люди с ним не справятся! — выкрикнул старец, но на него шикнули.

По толпе стали раздаваться голоса — все более и более возбужденные; наконец, закричали наперебой: «Веди нас! Мы найдем их!»

Через великана Ячук передал:

— Сам то я не знаю дорог, в те подземелья. Но, просто надо искать лестницы которые все ниже да ниже ведут.

— Да! Да! — ревела толпа. — Веди же нас, по этим лестницам!

Первая из таких, ведущих в недра земли лестниц, нашлась в одной из стен этого зала; она была пробита самым грубым образом; и больше напоминала какую-то берлогу, из которой шел ток горячего, смрадного воздуха. Восставшие в нетерпении у этого прохода толпились, едва сдерживались, чтобы самим туда не бросится; однако, дали пройти вперед оборотню; который нес в вытянутой руке золотящегося Ячука.

Несколькими верстами ниже Ячука, в таких недрах земли, о которых и не ведал никто из живущих на поверхности, кашляющий, истомленный Робин собрался для отчаянного, последнего прыжка. Перед ним простилался ряд перебитых пауком колонн; он упирался спиной в стену, а последние оставшиеся колонны должны были рухнуть, от следующего удара бронированной паучьей головы.

Юноша прыгнул, и, в это же мгновенье, паук нанес удар; природные колонны с треском переломились; но в это время Робин был уже в нескольких метрах от этого места, он вскочил на ноги; побежал. Если бы не кровавый дым, от которого сжимались болью легкие, если бы не израненные паучьими лапами ноги, он, быть может, смог бы убежать — найти какой-нибудь узкий туннель и забиться туда; но так он смог пробежать совсем немного, споткнулся о один из многочисленный выступов на полу, повалился.

Он еще пытался подняться, уперся ладонями в жаркий камень, и все кашлял, а руки его в локтях предательски дрожали. И в это мгновенье паук поймал его. В его спину, вдавилась паучья лапа; да с такой силой, что затрещали ребра. Плотная волна смрада — плотная волна смрада — такая невыносимо сильная, что невозможно было дышать, нахлынула на него; и в это же мгновенье, две паучьи челюсти стали сжимать на его шеи — боль была такая, что у него потемнело в глазах; он слабо застонал, попытался вырваться, но, конечно тщетно — челюсти еще сильнее сжались, и он почувствовал, что еще немного, и шея переломиться; он чувствовал, как стекал по ней паучий яд — кожа обжигалась.