Марвен очень слабо, одними уголками губ улыбнулась; но, даже эта улыбка стоила ей большого труда — сорвался стон — она зашептала совсем слабо — Туору пришлось пригнуться к ее губам, чтобы расслышать:

— Мы, дочери лесного народа… — мы, ведь, сильны… Роды у нас никогда не бывают такими… тяжелыми… — она прерывисто задышала, улавливая ртом воздух. — Будто… это… дети мои… все силы из меня взяли…

Туор осторожно взял ее ладонь, поцеловал — ладонь обожгла его жаром. Марвен — пылала, будто свечою была.

Тем временем, та бабушка, которая стояла возле люльки, заявила негромко:

— А деточки-то очень здоровенькие. Выйдут настоящие богатыри.

— Ты должен забрать младенцев и идти. — зашептала Марвен. — Ты знаешь — меня уже не спасти…

— Да что ты говоришь такое?!.. — с болью вскрикнул Туор и поцеловал ее в пылающую щеку. — Мы обязательно что-нибудь придумаем….

Глаза Марвен закрылись, а по щеке медленно покатилась слеза. За слезою оставался серебристый след. Теперь и слеза, и след, и лик Марвен — все стало тихим и печальным; ушел куда-то в сторону людской гул с улицы… Все покрылось незримой, расплывчатой аурой; и Туору показалось, что наступил ноябрь, когда все листья уже опали, когда лес стоит темный, и сам воздух серый и холодный, ничем не оживленный, ничем не согретый. Это та пора, когда душа погружается в эту темную глубину, и хочется оставаться таким же недвижимым и спокойным, как и засыпающий тоскливо мир…

Лик Марвен — спокойный и бледный; уже покрытый саваном смерти, медленно катящаяся по нему слезы — больше и нет ничего — вокруг осень, вокруг печальная тишина — Туор сам почувствовал, что плачет.

— Я останусь с тобою. — прошептал он. — Я до конца с тобою останусь, чтобы не случилось… Мы будем жить — мы сильнее самой смерти, потому что, мы любим друг друга…

Подошла бабушка Феора, молвила тихо:

— И я с вами останусь. Мне терять нечего — я уж совсем стара. Да и куда мне уходить-то? Останусь с вами, сердцем чувствую — так лучше всего выйдет.

На улице испуганно заржала лошадь, почуявшая паучий след…

Фалко совсем умаялся.

Он катил бочки, выливал густую, тягучую смолу, затем размазывал ее, с помощью большой кисти, которая нашлась в Сторожевой башне. Смола растекалась нехотя, размазывать ее было тяжело; к тому же у хоббита вскоре разболелась голова. Сначала он решил, что причина тому, в смоляном запахе, но потом понял, что исходит она от самого моста. Ведь мост чувствовал, что предстоит ему погибнуть в пламени; и не то, чтобы он хотел избавиться от Фалко — если бы он это хотел, то сделал бы мгновенно — но он, понимая, что это необходимо, что так он, по крайней мере, унесет с собой много ненавистных орков, — прибывал в состоянии наимрачнейшем — это и передавалось хоббиту. У него не только голова кружилась, но и руки, и ноги ломило; и, вообще, хотелось бросить все да хорошенько искупаться.

Работа была тяжелой — никогда еще не приходилось хоббиту так напрягать мускулы; и теперь они болели, будто все их выкрутили в разные стороны…

Была вымазана лишь половина моста, а Фалко, тяжело дыша, стоял, на равном отдалении от берегов, ухватившись, подрагивающими руками за ограждение:

— Уф-ф, совсем утомился — никогда не думал, что работа может быть такой тяжелой… Может, правда, искупаться немного.

Он с любовью взглянул на Андуинскую плоть, потом покосился на восточный берег — до него от этого места было не менее полуверсты; и сторожевая башня казалась детской игрушкой, стоящей возле увенчанного тремя дубами-красавцами холма Ртыниксов. Он с отвращеньем взглянул на проделанную немалую работу — полверсты уходящей к западному берегу поверхности моста вымазаны были смолою. Фалко совсем взмок; вот с трудом вымолвил:

— Ишь сердится… Уф-ф… Сколько еще? Бочек десять? Да — десять разлил — еще столько же осталось. Откуда вот только мне сил взять?.. Совсем этот мост уныньем придавил, и поговорить не с кем — от разговора бы сразу полегчало. Эх, где же ты, дружище Хэм?… А — была не была — искупаюсь — а там уж, с новыми силами за работу возьмусь…

Срывая мокрую от пота, грязную от смолы одежду, он приговаривал:

— Хоббиты сами не знают от чего, а воды не любят. В озеро они не полезут, потому что дна не видно. Андуин то для них — самый настоящий ужас… А я бы сказал… — вещал он невидимым слушателям, подход к огражденью. — Я бы сказал, что в Андуине такая сила, что всякую усталость смоет…

Он облюбовал одну из живых, пустивших в Андуинском дне корни, подпор — она была увита ветвями — крепко за них цепляясь, Фалко стал спускаться. Вода была прозрачна на несколько метров, однако, дальше, ко дну чернела, и что-то завораживающее было в тех маленьких веточках, да стайках мальков, которые так тревожно мелькали на этом темном фоне.

Еще не коснувшись воды, Фалко заглянул под мост — невольно вздрогнул — там была тьма унылого, осеннего вечера; даже журчание, обтекающей подпоры воды звучало заунывно; сквозь эту мутную дымку уходящая к югу Андуинская поверхность едва виднелась.

Фалко коснулся мохнатой своей лапой воды — она оказалась холодной.

— Да, да. — бормотал хоббит, опускаясь ниже и не выпуская при этом ветвей. — Андуин-великий, твои истоки кроятся среди ледовых ущелий северных гор. Бррр — не стану я, пожалуй, никуда отплывать — только окунусь…

Поступил бы он так — может, и поменьше бед вышло бы. Однако, когда вода коснулась его плеч плечи — то показалась ему такой восхитительной, что он воскликнул:

— Поплаваю хоть минутку, нырну, а потом весь мост смолою вымажу!