— Да — придумаем что-нибудь. — кивнул головою Тьеро. — Ты посмотри: красота-то какая!

Альфонсо огляделся: сначала без всякого интереса, потом уже смотрел на цветы элланора с восторгом, и вновь очи его изливали тот сильный душевный свет, который ничего общего не имел со сосредоточенным хитроумным выражением, которое, словно паутиной, окружало его только что.

— Да, да! — улыбался он. — Да будет же все это благословенно! Ах, создать бы еще краше!

Началось восхождение по ступеням. Никто, никогда не считал, сколько их. Никто не знал и высоты Менельтармы, но с ее вершины был виден весь Нуменор, и сияние, разливающееся на западе, над морем. Говорили, что Менельтарму нет смысла мерить земными метрами, ибо ее склоны прикасались к иным сферам….

Среди великого многообразия восходящих на Менельтарму ликов, одно выделялось особенно. То был высокий старец, одетый в черный, усеянный звездами плащ. На голове его, тоже на черном фоне, златилось Солнце, и серебрился Месяц; у старца было вытянутое, сияющее звездным светом лицом, тем же звездным светом сияли и укрытые густыми бровями глаза. Борода его, усы, а, также, выбивающиеся из под колпака волосы, имели тот цвет, которым наполняются ночные облака, когда зайдет за них поколдовать над своею красою Луна. В руках старец держал посох, на верху которого мерно сияла самая большая из звезд.

Это был великий звездочет, первый мудрец королевства, а, также и маг — Гэллиостикс-иена-дэ-ассано, но так называли его только в торжественных случаях, а, также, все время, но скороговоркой, звал верный его друг — изумрудно-зеленый попугай, с ярко-синей холкой, и с малиновыми мягкими глазами. Попугай сам себя величал Милашкой, а все остальные просто — Милом.

Старца же почтительно называли Гэллиосом и кланялись. Он поднимался в нескольких шагах за Альфонсо, а изумрудный Мил сидел у него на плече и любовался открывающимся чудным видом. Вот тень беспокойства прошла по лицу старца, он вздохнул; и голосом столь же глубоким, как и прожитые им годы (а, говорили, что он пришел в Нуменор среди первых), он молвил своему зеленому другу:

— Ну что ж, Мил, помнишь, что поведали нам звезды: опасность близка, зло проникло и в Нуменор, дотронется и до празднике… На празднике Всходов, на склонах Менельтармы — в это так и не каждый поверит, но звезды никогда не ошибаются — значит, будем ожидать… Только бы вот не упустить, вовремя почувствовать, вмешаться. Что скажешь, друг мой?

— Гэллиотикс-иена-дэ-ассано! — скороговоркой, хрипловатым голоском отчеканил Мил. — Мудр-ро, мудр-ро, говор-ришь! Не пр-ропустить, не пр-ропустить.

Наступил полдень, когда навстречу поднимающимся выглянуло Солнце. Оно окрасило, лежащие на вершине облака в густые златистые слитки, потом стало распускать их легкими, уплывающими на запад крыльями.

Между тем, нуменорцев ждала первая остановка: мраморная лестница переходила в павильон — колонны поддерживали свод, а между ними уже стояли столы с яствами. Впрочем — яств было немного — пиршества ждали в последующие дни. За столами хватило бы места для нескольких сот человек, а рассчитано было так, что, когда первые, уже отдохнувшие, продолжат восхождение, пришедшие следом, как раз займут их места.

Стол, предоставленный для короля, и знатнейших нуменорцев был из чистого злата — он сиял у дальней стены, где за сводчатым выходом, продолжал свое восхождение мрамор лестницы. Король сидел на высоком золотом троне во главе ствола, вел неспешную беседу с адмиралом Рэросом, также неспешно, мягко переговаривались, или же любовались открывающимся между колонн видом и иные придворные…

Альфонсо и Тьеро разместились у края золотого стола. Альфонсо сидел у мраморного ободка, перевесив через него левую руку, спиной прислонившись к такому же ободку. Тьеро сидел рядом — уплетал и блюдо Альфонсо, от которого тот отказался в пользу своего друга, пренебрежительным кивком головы.

Против Альфонсо сидела Сэльва, и отраженное от стола сияние делало ее лик прелестным. Ясными, добрыми и внимательными глазами смотрела она на своего друга, однако, тот ее не замечал — он смотрел на склон горы. Вот она — змейка взбирающихся по мрамору людей — еще можно различить цвета на нарядах ближайших, но дальше… дальше все сливалось в одну расплывчатую пелену. Альфонсо глядел дальше, туда, где одной зеленой кроной цвел дворцовый парк; а, средь него — и сам дворец — словно прекраснейшая из всех игрушек, многоцветно сиял на Солнце. А за этим, кажущимся игрушечным градом, густыми волнами красовались дубравы и ухоженные парки; дороги тончайшими лучами расходились…

В мечтаниях Альфонсо все тянулась в нескончаемую даль цепочка людей — прекрасных, с сияющими ликами. Все они здравили Альфонсо; все смотрели на него, как на повелителя своего, как на великого человека, и вновь увидел он себя во главе могучей армии, несущей радость освобожденья.

Как же тихо вокруг стало — не двигался воздух, ни одного шепота не раздавалось; весь мир застыл, точно бы время, всегда идущее, утомилось и заснуло.

Тут юноша вздрогнул, так как, в указательный палец, свисающей через огражденье правой руки его, что-то кольнуло. В совершенной тишине, от которой Альфонсо стала пробивать дрожь, он вскочил на ноги и перегнулся через огражденье.