Шрифт:
— Ну что…
Однако Альфонсо прервал его воплем:
— Прочь же ты! Оставь же хоть теперь! Не нужен мне твой мир, коли нет ее! Понял?! Хочешь — испепели меня, но никогда, никогда не стану я делать то, что хочешь ты! Я ненавижу тебя! П-шел ты прочь, подлый убийца!
Ворон перелетел с ветви к Альфонсо на грудь:
— Ты так и ничего не понял…
— Прочь! — взвыл Альфонсо. — Я ненавижу тебя, чего же боле?! Если бы мои руки не были так обожжены — я бы попросту раздавил тебя!
— Руками меня не раздавишь…
— Оставь же меня!
— Неужто ты ничего не понял…
Альфонсо чувствовал, как от этого уверенного голоса убывает его решимость.
Но, все-таки, он еще боролся; и грудь его, едва не разрываясь от глубокого дыхания, вырывала из себя такой шепот:
— Любимая моя хоть и понимаю я, что никогда уже и не быть нам вместе — я, все-таки, вижу твой милый образ, так ясно, будто стоишь ты предо мною; и стихи печальные, как осенний листопад, кружатся в умирающем моем сознании. Любимая, любимая моя — знала бы ты, как не хватает мне тебя, как одиноко без тебя, единственной, под этими рыдающими небесами! И, зная, что ты все-таки где-то рядом, что стоишь и смотришь своими мягкими, печальными очами на меня:
— Нет, недолго пробыл я с тобою, Слов немного было нам суждено, Вверх умчалась ты Млечной мечтою, Мне осталось мгновенье одно… Но, пред вечным — вся жизнь, как мгновенье, Значит — прожил жизнь я с тобой. В сердце живо к любимой стремленье, Рядом образ, как небо живой. И ты смотришь, с высокого неба, Неба свод — это око твое, Час разлуки, так, словно и не был, Вместе с птицами глас твой поет…Но все тише становился голос Альфонсо, а ворон, все говорил:
— Неужели ты так ничего и не понял? Ты уверяешь, что образ ее не померкнет, что он будет всегда рядом с тобою? А почему ты так говоришь? Не потому ли, что прочитал подобные бредни в древних, романтических рукописях? Так вот что я тебе скажу: с годами, будь уверен, образ померкнет — всегда находится какое-то иное счастьишко — на поверку, выходит, что все эти громкие слова, и есть тлен, Нет — у каждого есть великая цель, большая чем эти бессмысленные вздохи…
Юноша все яснее видел себя во главе великой армии, и все труднее было вспомнить лик Кэнии, ее голос. Но он еще боролся:
— У древнего поэта Сильэна есть такие строки:
— Давно волосы, как Млечный путь, стали, Давно морщины паутиной на лице легли, Иные сферы всех друзей моих забрали, И внуки их в мужей достойных подросли. Давно, любимая, на твою могилу, Льются слезы печальных берез, Но в любви вижу прежнюю силу, Ты приходишь ко мне среди грез. И в полях, средь созвездий гуляя, Вижу — ты мне навстречу идешь, И цветы из букета роняя, Ты на крыльях в сад вечный меня унесешь.Как удар, прозвучала новая насмешка ворона:
— Что же это за старый глупец Сильэн? Представляю, каким же надо быть ничтожеством, чтобы всю жизнь воздыхать, по какой-то бабенке! Ну, умерла она, а он всю жизнь ходил по лугам, да плакал по ней… Ничтожество — всю жизнь свою он свел на бессмысленные воздыхания, потому что ничего другого не умел, или не хотел уметь…
— Не надо… — передернулся Альфонсо. — Пожалуйста, я молю тебя! Не мучь меня так больше! Я не могу… нет — убей меня, мучь тело, но не рви этой безысходностью душу! Не-е-ет! Я люблю ее!
— Кого — «ее»?
И тут Альфонсо, с ужасом почувствовал, что уж не может вспомнить ни облика Кэнии, ни голоса ее — ни, даже, тех чувств, которые он испытывал рядом с нею. Само имя Кэнии стало ничего не выражающим, пустым слиянием звуков. И он завыл, пытаясь вернуть прежние свои чувства — но ничего не было.
— Все это не значит ничего: образ, который дорог тебе, на самом то деле — лишь тленная плоть…
— Нет… нет… — совсем слабо стонал Альфонсо.
— Что ты еще хочешь сказать? Быть может, стихотворение еще какого-нибудь безумного поэта? Говори же — я выслушаю.
— Да — стихотворение… Слушай… Небо — помоги мне вспомнить… Только бы… Вернись… Вернись… Кэния… Любимая, знала бы ты, как не хватает мне тебя!..
Слабым, умирающим шепотом вылетели из него такие строки:
— Два листа, два клиновых листа, Обнимаясь, в паденье кружили. Память, как небо в лазури чиста, Ах, я помню, как осень мы пили. Плавно кружат два ясных листа, Как когда-то, в ту осень кружили, Память, память, как небо чиста. Ах, как сильно мы осень любили…