Шрифт:
Маэглин попятился — теперь он хотел оставаться немым, ему страшно было выражать свои чувства словами…
— Ну что же. — улыбнулась тогда дева. — Быть может, до окончания ночи, решение твое еще перемениться. А теперь: подождите немного, и мы пойдем.
Барахир с Маэглином, отошли чуть в сторону, уселись на тех скамейках, на которых днем сидели придворные. Некоторое время пребывали в молчании, с наслаждением наблюдая за тем, как эльфы ухаивают за выздоравливающими.
Вот прилетели, откуда-то с запада белые голуби, принесли в лапках амфоры, в которых, казались были уложены кусочки солнца. Обратились голуби эльфами, подошли к лежащими, и отдавали им этот сияющий свет. Слышен был заботливый, нежный голос девы:
— С Луною, песню споем мы высоким ветрам. Вы увидите праздник сегодня — он так сродни вашим детским мечтам!
И тут же голос ее плавно перелился в настоящее пение:
— Скоро первая, вечерняя звезда, Взойдет на тихом небе, Видений мягкая, спокойная чреда, Шепнет о снах, о звездном нежном хлебе. И там, на бархате небес лучистом, Блеснет последним отблеском вечерняя заря, На этом поле, столь бездонно, нежно-бархатистом, Взойдет та искорка, свет изначальный нам даря. И мы, любуясь красотой заката, Там будем ждать все новой, бесконечной красоты, Как и Луна ждет Солнца брата — Все в поиске, нездешней вечной чистоты…На глазах многих слезы печальные выступили, хотя и не ведали они, в чем причина этих слез. Кто-то из них, с трудом подбирая непривычные слова, сипловатым, грубым, но плачущим, жаждущим изменится голосом вымолвил:
— Красиво… А нам нельзя было таких песен петь!.. Вот… А еще… Очень хорошо… Понравилось мне… Еще-то можно?!..
Конечно, дева исполнила эту просьбу. Судя по всему, петь таким чудесным, неземным голосом было для нее даже легче, чем говорить обычные слова. Она одну за другою спела еще несколько песен, и были они столь же спокойны, как и наливающееся все больше бархатным светом чистейшее небо.
А пела она все про звезды, и Барахир и Маэглин в нетерпении смотрели на этот бархат, удивляясь, почему же не появляется еще первая звезда. Как могла она после такого пения не появиться — то даже удивительным казалось…
Но вот и первая звезда. Сначала из-за щербатой стены питейного двора выглянул, точно озираясь, ее тоненький лучик. Затем, выглянула и вся она.
В этом месте, еще недавно суетном, наполненном кровью и болью, теперь появилась красота волшебная. Легкий, серебристый звон разлился в воздухе; тени у стен сгустились, но эти тени отнюдь не пугали — нет, — в каждой из них было некое таинство. В каждом из этих затемненных уголков появились теперь некие таинственные образы, каждый из которых сладко шептал что-то. Хотелось к каждому из этих образов подойти, понять, что такое шепчет он.
А дева белой лебедицей подлетела к скамьям на которых сидел Барахир с Маэглином. Она обратилась к Барахиру:
— Зачем молчать, когда говорить хочется? Ведь, ты же стихами говорить хочешь. Как же можно стихи в себе сдерживать, да и зачем?
Барахир даже тут же подхватил:
— Послушайте: нынче с тоскующим пеньем, По небу летят журавли, Их девять, и с черным, как ночь опереньем, Они девять ясель во тьму понесли. Не знаю, что это — откуда виденье, Кого же во тьму они унесли? И мне не забыть их унылого пенья, И мне не забыть, как черны журавли…Барахира пробивала дрожь, он шептал:
— Простите, простите меня. Я уж не знаю, что такое… Но, знаете — я так, до дрожи ясно увидел этих девятерых Черных журавлей! Именно девятерых! Я и не считал, а вот сердцем почувствовал, что их девять. Позади, за их крыльями будто разлита была пылающая кровь, даже жарко на этот густой свет глядеть было. Летели они во тьму, чтобы с нею слиться, и девятерых младенцев с собою несли — вот что самое страшное то…
Эльфы оглядывались: в тенях появилось что-то напряженное. Вот, откуда-то издали, из скоплений бедных домов, долетел крик младенца…
— Вот видите. — прошептал совсем тихо Барахир. — В городе то никого не осталось. Кто ж кричал тогда?
Дева ничего не ответила; однако, едва заметная тень пробежала по ее лицу, и по этому понял юноша, что и ей не все ведомо; что и ее этот младенческий крик встревожил.
После некоторого молчания, она промолвила негромко:
— Несколько месяцев, а, может, лет назад, я поднялась в такую высь, куда не залетит ни одна птица. Выше ледяных ветров, выше самых высоких облаков. Там звезды светят ослепительно ясно, там Млечный путь опоясывает бесконечность. Возле нас пролетали каменные глыбы, и, устремляясь к далекому Среднеземью, обращались в стремительные росчерки-метеоры. Перед нами, бирюзовыми и красноватыми оттенками, которых и не увидишь на этой земле, переливалась туманность. И тогда-то, со стороны той туманности, словно бы леденящим ветром повеяло. Что-то задвигалось вокруг нас, многие звезды померкли; но не было там никаких форм, и мы не ведаем, что это. Тогда голос без всякого чувства произнес такие слова:
— Сквозь время, сквозь годы, века: Пред нами проходит времен череда, Быть может заплачет порою тоска, И холодом нас поцелует звезда. Мы падаем вечно, сквозь космосы, миры, Сквозь лед, и чрез пламень бездонный дыры. И где нам приют, где свой дом обрести, Падение будет ли вечно нести? А вы мы шепнем: суждено девяти, Сквозь мрак, в одиночестве годы идти. Минуют века — и в них души сгорят, Из пепла восстанут и в смерть улетят… И эти века, словно призрачный сон, Мелькнут перед вечностью… времени тон. Нет, нет — для грядущего им суждено, И то не изменишь… то роком дано.