Шрифт:
Зарычал от ярости орк — ибо уже знал, что поднимается, вместе с весною, могучая народная волна:
— Хорошо же! Готовься к последней муке. И уж поверь, упрямец — мы постараемся, чтобы она тянулась подольше!..
Амид, на некоторое время остался вместе с вороном своим. Некогда маленький слабый вороненок, вскормленный плотью человеческой, вырос в могучую, красивую птицу, с черными, непроницаемыми глазами. Тогда поднес его Амид к губам, поцеловал в клюв, а затем, прополз к подоконнику, и, уцепившись за него, смог приподняться, — тут почувствовал нежный, мягкий поцелуй апрельского солнца — тогда он улыбнулся. А как легко было на душе его от понимания того, что он свободен, и что он будет — Да, будет! — с любимой своей! Он нежно обнял ворона свою, и запел песню, которая пришла к нему, вместе с дуновением ветра, вместе с запахом родимых полей:
— Лети, мой ворон, лети высоко, Лети над моей головою, Лети из темницы, лети далеко, Лети над родимой землею. Расправь свои крылья — то первый полет; Возьми из темницы мой шепот; И пусть тебя голос родной позовет, Услышишь коней вольных топот… И ты, черный ворон, спустись на плечо, К той милой, что сил придавала; К звезде льющей свет бесконечным ключом, Спроси: «Ты о мне вспоминала?» Спроси, а потом ей на ухо шепни, Что я до конца был ей верен. Шепни, и крылом за меня обними: И пой: «Будем вместе, и в том я уверен». Лети, милый ворон, лети высоко, Все выше в бескрайнее небо, Лети, над землею, лети далеко, Питайся лучей златых хлебом.Сказал так Амид, и поднес ворона к решетке — ворон издал громкий, печальный крик, после чего — выпорхнул в небо синее. Полетел над горами, над лесами, над родимой землею; и исполнил последний завет героя — нашел Алию, которая стояла на лесной поляне на коленях, перед первыми цветами, и молила у них за возлюбленного своего. И опустился ворон к ней на плечо, и тихо поведал о словах Амида; после чего — обнял ее крылами и взмыл в лазурь апрельскую. Показалось Алии, что это милый обнял ее, протянула вслед за вороном руки, зашептал:
— Возьми, возьми меня с собою!
Но ворон был уже высоко и не слышал ее…
В ту весну орки были выметены из тех земель; и так велика была ярость народная, что взяли они и крепость Брогурок — разрушили то мерзкое место до основания — а потом уж вернулись к обычной жизни.
Но не было больше счастья Алии, ибо она знала, что никто ее не сможет полюбить так, как любил Амид. Она прожила тот год, и великая мука была в очах ее, когда же выпал первый снег и земля погрузилась под смертный саван — Алия умерла. В тот день кто-то видел, будто белая лебедица поднялась над землею, и снежные тучи на мгновенье раскрылись пред нею — и в том разрыве, точно в мелькнувшем на мгновенье окошке, показалось небо — бесконечное, по весеннему теплое, по апрельскому жизнь пробуждающее…
Альфонсо так увлекся рассказом, что и позабыл, что ему и самому угрожает опасность быть погребенным на дне болотном. Он рассказывал с жаром, с воодушевлением — вспоминая, как это же рассказывала его матушка; а кикимора сначала слушала невнимательно, но потом ее хватка ослабла, а в последней части рассказа она горько зарыдала, и, когда все было окончено, ее, похожие на ветви пальцы, соскочили с ног Альфонсо, и уползла она в болото. В это же время Луна скрылась за кронами деревьев, и тот призрачный зал, в котором стояли они потемнел. Через несколько мгновений, в верхней его части появился робкий, розоватый свет, предвестник зорьного пожара, а сами стены задрожали, в любое мгновенье готовые рухнуть.
В руках Кэнии, как память о ночи, осталось сияющее Луною полотно, размерами едва ли большее, чем обычный платочек.
— Довольно таки мало, для целый ночи работы… — выдохнул Альфонсо.
Кэния подошла к нему, обняла за плечи, и, поцеловав в лоб, молвила:
— Шитье из лунного тумана, тяжелая работа даже и для меня…
В это время, туман рассеялся, и обнаружилось, что болото совсем небольшое: до противоположного берега было метров пятнадцать, и там за камышом, высилась черная стена леса из-за которой уже восходила заря.
— Как красиво, — тихо молвил Альфонсо и тут услышал шепот Кэнии:
Ах, как тепло в лесу златистом, Как мягок первый листопад, Как в воздухе святом и чистом, Ты даже смерти листьев рад! С каким священным трепетом внимаем, Сказаньям, слезам давних лет… Ах, в этом шепоте мы верно понимаем, Что в смерти есть и красота, и свет.Любуясь, чувствуя близость друг друга, в восторге, простояли они до тех пор, пока над лесом не взошло солнце, и все (даже и болото), засияло ярко и празднично. Во все горло славили новый день лягушки, а в синеве небесной — птицы.
Все время рассказа, Кания нежно обнимала юношу за плечи, и вот, при последних словах, поцеловала, и тихо-тихо зашептала:
— А какую ты печальную историю рассказал…
— Да, да! — подтвердил Альфонсо, на глазах которого выступили слезы. — Одна из самых любимых моих историй! Но, когда я только начал рассказывать ее, я и иные вспомнил — не менее прекрасные. Да, да… Вот позволь…
— Хорошо — только, все-таки, пойдем к дому. По дороге и расскажешь.
Они пошли по лесной тропе, и Альфонсо быстро говорил: