Я хотел вернуться и лично выследить его. С некоторым усилием я разжал челюсти и встретил взгляд Владыки.

— Мы знаем о Плохих Псах из Альбасита, король Йорг. В наши ворота приносят истории, немало историй.

— Ну, тогда пусть их добавят к истории Лейши. По крайней мере, она привела Плохих Псов к гибели и спасла многих от их злодеяний. Я был той гибелью, что она навлекла на них.

Я подумал, что Лейте, вероятно, это понравилось бы.

Правительница покачала головой, едва заметно, без слов давая понять, что не верит мне.

— Там были десятки бандитов, учитывая, сколько они принесли бед, какие творили жестокости…

— Десятка два, может, чуть больше. — Я пожал плечами. — Чтобы создать себе такую жуткую кровавую репутацию, не нужно слишком много рук и воображения.

— Два десятка — и ты перебил всех, кроме одного?

Она подняла бровь и снова положила перо, словно не желая записывать ложь.

— Милая госпожа, я перебил их — от ребенка до старухи — и, закончив, затупил три топора, расчленяя трупы. Я Йорг Анкрат, я сжег десять тысяч в Геллете и не считал, что это слишком много.

Я поклонился, развернулся и вышел. Люди у дверей, огромные и сверкающие в черной чешуе доспехов, быстро расступились.

Пятью годами ранее

Во время путешествия в Африку мне исполнилось пятнадцать. Я всегда представлял себе такое путешествие как выживание на море, вроде одиссей из легенд, которые заканчиваются хватанием за плот из досок, укрытый от солнца куском брезента, и питьем собственной мочи, когда над горизонтом в дымке едва показывается земля.

По правде говоря, из Альбасита можно проехать по хорошей дороге через королевства Кадиз и Кордоба и выехать на побережье, где мыс заканчивается огромной скалой в несколько миль шириной — горой Тарика. Если посмотреть со сторожевых башен на вершине этой омываемой морем горы на юг, через двадцать миль океанской глади, то можно увидеть берег Африки, голые пики, вздымающиеся в утренней дымке. На западе за бухтой Тарика виден порт Альбус, где множество кораблей ждет на борт путника с карманами, полными золота, и готово доставить его в любой уголок Земли.

Таинственность Африке придает не то, что она так далеко. От Лошадиного берега ее можно почти что коснуться, но я узнал на примере Катрин, что прикоснуться — не значит познать. Берега Марока видны со сторожевых башен на Скале, но Африка простирается на юг так далеко, что ее самые дальние области дальше от Лошадиного берега, чем морозный север ярлов, [7] примерно так же далеки, как Уттер на востоке или даже Великие Земли Запада за океаном.

Короче говоря, я пробыл в море всего один день, и в тот самый день на нолпути между континентами, когда с обеих сторон не видно земли благодаря непроглядным прибрежным туманам, пришел час моего рождения, и я вступил в свой шестнадцатый год.

Я прибыл в порт Альбус, дочерна загоревший под солнцем Кордобы, которое, по правде, такое же, как в Кадисе, Венните и Морроу, хотя жители Кордобы считают, что их солнце — особенное и принадлежит только им. Я перебрался через пролив по набережным, кишевшим маврами, нубанцами, жителями Аравии, Лошадиного берега и Королевств Порты. Капитан Ахам с «Кешафа» согласился перевезти меня в то утро. Я ждал, пока мускулистые нубанцы, черные, как тролли, перенесут на берег остатки его грузов. Они складывали в стопки соляные блоки толщиной в ладонь и в половину квадратного метра размером, привезенные из каких-то неизвестных земель, лежащих за великой пустыней, на верблюдах. Рядом с ними — корзины фруктов из рощ Марока. Лимоны, такие большие, каких мне прежде не доводилось видеть, и плоды деревьев, которых я в жизни не встречал. Портовый грузчик назвал мне их: ананасы, карамбола, волосатые личи. Я купил по штуке каждого за пару медяков и поднялся на борт час спустя с липкими руками, липким лицом, липким кинжалом и ртом, жаждущим еще испробовать вкус далеких берегов.

Пока я ждал и ел фрукты, ко мне в проходе между штабелями бочек присоединился какой-то человек. С виду еще более странный, чем кто-либо из толпы на набережной.

— Сэр Йорг из Конахта. — Я небрежно поклонился. — А вы, часом, не флорентинец?

Он кивнул, не снимая высокого цилиндра с широкими полями. Видно было лишь его лицо, пухлое, совершенно белое. Как он умудрился не обгореть докрасна, не представляю.

— Я в жизни не встречал современного флорентинца.

Мне не понравился этот быстрый кивок, и я выплюнул все остатки вежливости вместе с жесткой кожурой ананаса.

Он ничего не смог на это ответить и отвернулся туда, где два человека волокли его багаж, покрытый той же черной тканью, из которой были скроены его плащ, узкие штаны, жилет и рубашка. Симфония в черных тонах, нарушаемая лишь его белыми перчатками и, разумеется, кислой белой физиономией. Пот стекал с его носа и, казалось, пропитал весь плащ, да так, что тот блестел.

— Флорентинский банкир направляется в Африку без единого телохранителя? — спросил я. — Я готов несколько дней защищать вас от разбойников за звонкую монету.