— Мы мясо и грязь, — сказал я. — Все запятнаны, и ничто не может нас очистить: ни кровь невинных, ни кровь агнца.

И братья смотрели на ребенка, постигающего, на что способна месть. Катрин и я — мы вместе наблюдали, как дитя узнаёт, что простой гвоздь может лишить человека разума, заставить его смеяться, плакать, лишить простейших навыков, памяти и смирения, делающих его человеком и наделяющих чувством собственного достоинства. Я позволил Катрин увидеть, как обычный забитый гвоздь может настолько изменить епископа, голову которого он пронзил, и мальчика, державшего в руке молоток. А потом я отпустил ее. И она убежала.

Мои сны снова будут моими. Игры закончились.

Я проснулся от голоса Макина:

— Вставай, Йорг.

В Логове у меня есть паж, обученный вежливо покашливать, покуда королевское величество не соизволит пошевелиться. В доме лорда Холланда это «Вставай» было, видимо, лучшим, чего стоило ожидать. Я нехотя сел, все еще одетый с предыдущего вечера и еще более усталый, чем был, ложась в постель.

— И вам в высшей степени доброго утра, лорд Макин.

Мой тон ясно опровергал смысл сказанного.

— Миана здесь, — сказал он.

— Хорошо. — Я поднялся на ноги, все еще не совсем проснувшись.

— Бриться не будете?

Он протянул мне плащ, висевший на стуле.

— У меня новый образ. — Я вышел в коридор мимо стоящих у входа гвардейцев. — Направо, налево?

— Налево. Она в голубой комнате.

Да-да, у лорда Холланда была целая комната размером с церковный зал, оформленная исключительно в голубых тонах. Миана стояла, бледная, хорошенькая, скрестив руки на большом животе, Мартен рядом с ней опирался на посох, лицо его почернело от синяков. В глубине комнаты десять моих гвардейцев с серебряными фибулами. [2] в виде анкратского вепря на плащах сгрудились вокруг черного сундука, с ними был сэр Риккард.

Я пересек комнату и обнял Миану. Мне нужно было коснуться ее собственными руками после сна, в котором чьи-то чужие руки пытались убить ее. Она молча положила голову мне на грудь. От нее хорошо пахло. Ничего особенного, просто хорошо. Макин вошел и закрыл за собой дверь.

— Я видел убийцу, — сказал я. — Белого человека, посланника Ватикана или выдающего себя за него. Я видел, как ты его убила. Ты и Мартен.

Я кивнул ему. Он знал, что это для меня значит.

Миана подняла глаза, до этого момента расширенные от удивления, теперь же постепенно сужающиеся озадаченно и даже подозрительно.

— Как?

— Думаю, он использовал магию снов, чтобы усыпить весь замок вместе с троллями в подвалах. Когда пользуешься такими методами и беззаботно растрачиваешь силу, то невольно открываешься другим, обладающим похожими способностями. Возможно, я вспомнил Сейджеса, когда убил его. — Я пожал плечами. — В любом случае, ты же знаешь, я вижу кошмары. Возможно, подвергнуться таким чарам, пребывая в кошмаре, легче, чем если видишь обычный сон.

Я не стал упоминать Катрин. Казалось невежливым сообщать, что в моих снах присутствует другая женщина.

— Мы нашли при нем вот это. — Мартен протянул свиток, три золотые монеты и кольцо с печатью.

В серебряное кольцо была вставлена сердоликовая гемма [3] тонкой работы, папская печать с одной планкой. Она давала своему владельцу власть, практически равную кардинальской. Я вернул ее Мартену и взял свиток.

— Ордер на твое убийство, Миана.

— Мое! — Скорее ярость, чем страх.

— Какая красота. — Писарь разукрасил его как мог и не поскупился на листовое золото. Должно быть, работал неделю, не меньше. — Возможно, это подделка, но мне так не кажется, слишком много возни, которая в данном случае не окупится. И потом, у папессы есть веская причина.

Миана отпрянула назад, глаза ее горели.

— Веская причина! Чем я насолила церкви?

Она обхватила себя еще крепче.

— Это наказание для меня, дорогая. — Я протянул руки. — Ватикан, должно быть, наконец связал мое имя с разграблением монастыря Святого Себастьяна и, что еще более важно для них, с убийством епископа Мурильо Ап Белнана.

— Но теперь ты лорд Белпан. Этот род прервался.

Гнев не давал ей мыслить логично.

— Их тревожит, что он был епископом, — сказал я.

— Но тогда должны были убить тебя!

— Церковь не одобряет убийства королей. Это противоречит праву помазанника Божьего. Они скорее наложат на меня епитимью. Если это не сработает, тогда, возможно, зимой я умру от малярии, но едва ли ко мне вот так прямо пошлют убийцу.

— И что теперь делать? — спросил Мартен.

Он старался говорить спокойно, но, думаю, если бы я велел ему взять десять тысяч человек и осадить Рим, он сделал бы это без колебаний.

— Думаю, надо открыть сундук, — сказал я. — Надеюсь, хоть кто-то догадался принести ключ.