– Спасибо за встречу, – сказал я.

Он, конечно же, не понял, о чем я. Пришлось пояснить:

– Мы встречались в Балтиморе. Помните? В аэропорту.

– Да, верно. И что?

Я пожал плечами. Парнишка словно бы еще погрустнел.

– Вот вы и дома, – сказал я.

Он покачал головой:

– Я уехал. Решил не возвращаться домой. Ясно?

Больше Джимми Стаут ничего не сказал. Встревожил меня. Лицо его уже не выглядело запыленным, оно поблескивало, напомнив мне китайский фарфор. И взгляд уже не был расплывчатым – наоборот, стал острым и решительным.

– Извините, – сказал я.

– За что?

– Что я вам помешал. Вам ведь есть о чем подумать.

Я вернулся к своему столику. Официанта нет как нет. Появился новый посетитель, средних лет, аккуратно причесанный, безупречно одетый. Меня он не видел. Однако резко остановился, заметив солдата, а тот в свою очередь быстро встал и повернулся к нему спиной. Мужчина стремительной походкой подошел к солдату, положил руки ему на плечи, повернул к себе и влепил пощечину.

– Почему? – спросил он. Нет, выкрикнул: – Почему?!

Джимми высвободился, и я услышал, как он проговорил:

– Ты не должен быть здесь! Не должен быть здесь, отец!

Значит, это отец и сын, отец и сын, как везде. Они стояли молча, глядя мимо друг друга. Не знаю, как долго так продолжалось. Невыносимо. Потом сын разрыдался. Отец опять дал ему пощечину:

– О матери ты не думаешь? Не думаешь о том, что ты ей причинил?

Я не выношу подобных сцен. Они повергают меня в глубочайшее замешательство, подобные вспышки, когда факты и чувства перехлестывают у людей через край. Мне это претит. Неужто люди не могут хоть что-то держать при себе? Я поднялся к себе в номер, снова сел за машинку. Единственное, что я мог, – это писать. Дописал утраченный роман, не тот же самый, это невозможно, но другой. Восстановленное никогда не бывает таким же, как потерянное. Мне вспомнилось здание «Филипса», в проектировании которого участвовал мой отец и которое снесли за несколько секунд и воздвигли снова, в иной ипостаси, за месяцы и годы. Вот так и с романом, я написал его заново, другим языком, в другом объеме, как говорится, и в итоге он уже не походил на утраченный. Эта работа наполнила меня огромным покоем, умиротворением, да-да, можно сказать умиротворением, к какому я, помнится, никогда и не приближался. Как упомянуто выше, я освободился от времени и цифр. Больше не нумеровал дни. Конечно, мне бы следовало обратить внимание на знаки. Как я говорил? Непомерный оптимизм не сулит ничего хорошего. Когда между Русалочкой и Г. Х. Андерсеном зажглась рождественская елка, я выписался из гостиницы. Пора домой, пора разобраться в себе. Возле перекрестка с указателями я проглядел автомобиль, на огромной скорости мчавшийся навстречу, то есть заметил его, но слишком поздно. Я был чересчур халатен и самоуверен. Говорил же, что я опаснее всего, когда счастлив? Не знаю, кто из нас первым нажал на тормоза. Я только понимал, что сейчас произойдет нечто ужасное. В грохоте неповторимого мгновения я успел подумать: надо выжить, чтобы вернуться домой и все это рассказать. Потом услышал лязг, пронзительный режущий звук столкнувшихся боками автомобилей. Следующее воспоминание: я очнулся на больничной койке. У двери сидел пожилой мужчина, смотрел на меня. На коленях у него лежала большая меховая шапка с длинными ушами и звездой. Я попробовал подняться, но не сумел.

– Где я?

– В больнице Пресвятой Девы Марии. В Кармаке.

– Где это?

Мужчина придвинул стул поближе:

– Неподалеку от места аварии. – Он протянул мне руку. – Патрик Оук. Здешний Шериф.

Мне смутно вспомнился металл, стекло, листы бумаги, чемоданы, столкновение и тишина.

– Я пострадал? – спросил я.

– Несколько царапин. Беспамятство. Вам повезло. Но об этом вам надо поговорить с Доктором Тайлером, когда он придет.

– Спасибо.

– У нас тут кой-какие проблемы. Мы…

– А как с другой машиной? – перебил я.

– Водитель погиб.

– Господи боже!

– Вы не виноваты, сэр. Не волнуйтесь. Он ехал с превышением скорости. К тому же совершил побег.

– Господи боже, – повторил я. – Погиб?

Шериф только покачал головой:

– Спасибо хоть никого больше не угробил. Идиот окаянный.

Мне показалось странным, что он так говорит. И я забеспокоился еще больше. Попробовал подняться, но опять не сумел.

– Вы его знали? Погибшего?

– Тут все друг друга знают, сэр. Он был мерзким человеком. Поверьте, у нас и без того хватает забот, так что не хотелось бы еще и с вами возиться.

– Что это значит?

Шериф выложил на ночной столик мой паспорт и бумажник:

– Я должен, пожалуй, спросить вас, что вы делаете в наших краях. Мы тут к приезжим не привыкли.

– Ничего не делаю. Просто ехал наугад. У меня что, неприятности?

– Смотря по обстоятельствам.

– По каким обстоятельствам?

– Я нашел целый склад медикаментов у вас в машине – она, кстати, не ваша, а прокатная, из балтиморской фирмы. Вам придется выплатить им огромную сумму.

– Они для собственного употребления. Медикаменты то есть. И машину я вовсе не собирался угонять.

– Для собственного употребления, сэр?

– Да.

– Наркоты на целую армию. Где рецепты?

– Я их выбросил.

– Выбросили?

– Они мне больше не нужны.

– Почему же вы заодно не выбросили таблетки?

– Это допрос?

– Вы же понимаете, что должны иметь рецепты, если везете в машине целую аптеку?

– Мне нужен адвокат?

Шериф потеребил в руках шапку, вздохнул:

– Ну, все не до такой степени плохо, сэр.

– Можете позвонить в «Шеппард П.».

– Уже позвонил.

– Тогда к чему этот разговор?

– Приятно в кои-то веки потолковать с приезжим. Как я уже говорил.

Я опустился на подушку.

– Пойду за Доктором, – сказал Шериф и вышел.

Дверь он оставил открытой. Я погрузился в светлый сон. Потом Шериф появился снова, в сопровождении мужчины в черном, который представился как Доктор Тайлер. Он спросил, не болит ли у меня что-нибудь.