– Думаю, да.

Они отпустили меня. Я взял такси до гостиницы, перестроенного пакгауза возле гавани. Там открыл мини-бар – между прочим, самый большой из всех, какие я видел, а видел я их много, – встал у окна и принялся пить, пока ничего не осталось. Крышки собирать не стал. Думал: это мой последний гостиничный номер. Моя последняя выпивка. Я столкнулся с другим взглядом, не как у Джимми Стаута, ведь мы с ним ровня, вышли из боя и пойдем в бой, хотя то, за что сражался он, было благороднее того, с чем бился я – с армией моих собственных дурных привычек. Он такой же, как я. Иначе не скажешь. Я такой же, как он. А столкнулся я со взглядами охранников и начальника. Они смотрели на меня как на иного, нет, не на иного, это бы я еще стерпел, но как на того, кто не в порядке, не такой, как надо, не на месте. Может, на меня всегда смотрели так, но лишь теперь я сумел разглядеть чужие взгляды. Способен ли я о себе позаботиться? Я уже не был уверен. Между волнорезами шел к берегу паром. Горящие фонари вереницей висели во тьме, скользили мимо. Ко мне волной прихлынул смех. Я успел запамятовать, какое сейчас время года. Времена года не соединялись во мне, во мне было просто застывшее время. Я открыл окно, со всех сторон долетала музыка, духовая и развеселый джаз, в Балтиморе была гулянка, большая крабовая вечеринка. Я смотрел вниз, на променад у гавани. Номер располагался на восьмом этаже. Мне позвонил администратор, спросил:

– Вы к нам надолго?

– А надолго нельзя? – поинтересовался я в ответ.

Наутро за мной приехал санитар Билл, мистер Билл, высокий чернокожий мужчина в сандалиях, он отвез меня в «Шеппард Пратт», огромное здание девятнадцатого века, в глубине большого красивого парка, под сенью могучих дубов. Не знай я заранее, подумал бы, что приехал во дворец. Однако я знал. Пожалуй, стояла весна, а может, лето. По стволам деревьев вверх-вниз сновали белки. У входа – рододендрон в пышном цвету. Тоже знак – знак, который должен напомнить мне, каким я был когда-то, открыть рану, как ее открыл Джимми Стаут в тот миг, когда мы стояли лицом к лицу? Пока кровоточит, она не зарастет. Как мне говорили перед отъездом поголовно все? Я-де должен найти себя? Говорили, что я должен найти себя. Но я не хотел. Меньше всего я хотел найти себя. Я хотел найти другого, с которым легче иметь дело, чем со мной, с которым я мог договориться, мог жить, не умирая. Мне хотелось быть шмелем в рододендроне. А стал я карпом на суше. Меня определили в отделение «Obsession & Disorder» [6] . Ведь я страдал и тем и другим. Мистер Билл потребовал отдать ему мой багаж, понес два чемодана, большой и маленький. Мистер Билл будет присматривать за мной. Охранник и одновременно слуга. Я послушно шагал за ним по пустому беззвучному коридору. Зеленые стены, мягкий пол. Мы пришли в комнату вроде гостиной. Там меня встретило руководство – двое мужчин, немного моложе меня, доктор Дью и доктор Филип, оба в серых костюмах, похожие один на другого, впору спутать. Я называю их доктор Будь и доктор Здоров. Потому что все здесь, в «Шеппард П.», в этом хорошем месте, носили другие имена, не свои. Мне это нравилось. Я же сам носил множество имен, в зависимости от того, где был и с кем, – Крис, Чаплин, Кристиан, Белёк, Умник, Маменькин Сынок. А скоро получу еще одно имя – Эрудит. Вот так меня приняли в «Шеппард П.»: сперва взяли кровь на анализ, потом взвесили, а под конец надо было сдать анализ мочи. Мистер Билл стоял в туалете, наблюдал, пока я мочился. Затем он обыскал меня и не нашел ничего, кроме двух дрожащих рук и десяти перепуганных пальцев, но в «Шеппард П.» дрожать разрешалось и пальцы никто не конфисковывал, пока ты держал их при себе, потому-то мы и здесь, чтобы руки с пальцами успокоились, это не трудно и не невозможно, верно? Затем я получил свою дозу, ламиктал и золофт, по две таблетки, и мистер Билл глаз с меня не спускал, пока я их не проглотил. Кстати, глаз с меня не спускал не только он. Их всегда было двое. Ее звали сестра Печаль. Во всяком случае, я звал ее так. Всегда необходимы два свидетеля, чтобы установить, что реально, а что призрак, тень. Мне больше всего нравилось в тени. Тень – это тусклый отсвет, отбрасываемый реальностью. Мистер Билл показал мне мою комнату, меж тем как мой багаж подвергли досмотру. На всякий случай, для вящей надежности. Ради меня. Я не возражал. Никакой контрабанды я через границу страны «Шеппард П.» не провез. Окна без штор, затянуты сеткой. Дверь запирается только снаружи. Мистер Билл ненадолго оставил меня одного, то есть повернулся спиной. Я сел на кровать и заплакал. Никогда человек во мне не был ничтожнее. Мистер Билл вернулся. Пришло время ланча. Я бы предпочел поесть в комнате. Как уже упомянуто, я терпеть не могу есть вместе с чужими. Вдобавок я не проголодался. И так ему и сказал, но он и слушать не стал:

– Трапезы – важная часть социального тренинга.

– Мистер Билл, я не хочу социального тренинга. А коль скоро без тренинга никак не обойтись, я займусь им в одиночку.

– Мы составляем группу, – сказал мистер Билл. – Вы – группа. И не зовите меня мистером, просто Билл.

– Хорошо, мистер Билл. То есть Билл.

И я, человек послушный, с ужасом последовал за ним в до невозможности унылую комнату, где за столом сидели другие столь же унылые резиденты, вооруженные таблетками, всего шестеро, женщины и мужчины разного возраста, но отнюдь не в расцвете лет, это уж точно, жалкая компания, и я вовсе ее не украсил, охотно признбюсь, мое появление ничуть не подняло ее выше среднего уровня, нет, я увлек всех их вниз, к дотоле неведомым ступеням и фарватерам. И если у меня вообще был хоть какой-то аппетит, я немедля его потерял, от одного только вида этой увечной, печальной галереи, этих страдающих, погруженных в себя, невыносимых людей, которые мало-помалу станут моими близкими, моими родственниками, моими солдатами и по-прежнему являются таковыми, моими ближайшими друзьями, моими предусмотрительными соратниками, я до сих пор зову их предусмотрительными, это мое войско, которое может выступить в поход по первому же сигналу, хотя мы с тех пор больше не виделись и, надеюсь, никогда не увидимся. Я молитвенно сплетаю ладони, думая о вас, ребята. Сплетаю ладони, так как ничего больше сделать не могу, только сплетаю за вас ладони и читаю молитву, без которой нам не обойтись: живите одним днем, ребята, одним днем, а завтрашний день, ребята, опять-таки лишь один из многих. Опрометчивое счастье – наша затяжная смерть. Мы были группой. В гастрольном турне с собственными кулисами, в собственном цирке. Я называл нас The never ending fake it till you make it-Tour [7] . Я ведь давно сказал, что все называю по-другому? Мы – это Красотка Рита, чей рот только и знай жевал, Себялюб Джимми, Линда Ветровое Стекло, Реаб Люси, Домохозяйка Джин Без Тоника и Проказник Тейлор.

– А это Умник из Норвегии, – сказал мистер Билл.

– Привет, Умник.

И опять тишина. Все смотрели на меня. Все чего-то ждали. Я опустил глаза. Чертова нога донимала меня, правая, стояла почти наперекосяк, я попробовал силком поставить ее как надо, но она не слушалась, чертова нога, надо бы отрубить ее раз и навсегда. Если бы я сейчас пошел, то сделал бы круг и вернулся к тому же стулу. Мистер Билл осторожно тронул пальцем мое плечо:

– Ваша очередь.

Я попробовал поднять глаза.

– Я Умник из Норвегии, – сказал я. – Идиот. – И добавил, кажется про себя: – В точности как вы.

Вскоре я, стало быть, получил имя Эрудит. В каждом уважающем себя цирке не обойтись без словесного артиста. Рядом с прибором лежало зеленое меню, Lunch at the Retreat [8] . Блюда были настоящие: Fresh Fruit Cup, Fresh Baby Carrots, Vegetable Platter, Spinach Salad, Grilled Reuben Sandwich, Chunky Shrimp Salad Sandwich, Naked Idaho Potato, Fresh Cauliflower, Albacore Tuna Salad, Fresh Seasonal Fruit, Cheese Cake, Cranberry Juice [9] и молоко. Я сдался. Не хотел иметь выбор. Был не в состоянии выбирать. Дрожал не я. Дрожал мир, который не мог держаться спокойно. Жалкая парочка – мир и я. Мистер Билл заказал салат из шпината.

– Вам необходимо железо, – сказал он, а остальные идиоты закивали; у всех у нас рты только и годились, что жевать.

После еды за мной опять зашел доктор Будь. Провел к себе в кабинет. Я сел на белый кожаный диван. Надо подписать контракт. Физический контакт между резидентами запрещен, посещать другие комнаты не разрешается, разве только в сопровождении сестры Печали или мистера Билла. Все это исключительно ради нашего блага. Я прекрасно понимал доктора. А к тому же был далек от мысли совершать означенные поступки, фактически мне бы в голову не пришло соваться к соседям, никто и никогда не вызывал у меня большего отвращения, чем эти злополучные горемыки, поэтому я с готовностью подписал бумагу о том, что буду держаться от них подальше, и полагаю, они сделали в точности то же самое, подписали бумагу о том, что будут держаться подальше от меня. Далее речь пошла о неразглашении.

– У вас с собой пишущая машинка, – сказал доктор Будь.

– Просто по давней привычке.

Он хохотнул с дружелюбным видом:

– Давненько я не видел пишущих машинок.

– Да она просто для красоты, – сказал я.

– Трость тоже?

Я не вполне понял, что он имеет в виду, и переспросил:

– Трость?

– Тоже для красоты?

– У меня дефектная стопа, – сказал я. – Вдобавок обслуживание лучше, когда при мне трость.

– Вы полагаете, что вас плохо обслуживают? Плохо к вам относятся?

– Напротив. Я и вам рекомендую завести трость, чем раньше, тем лучше.

Доктор Будь в конце концов вернулся к делу, к неразглашению. Если после выписки предать гласности имя кого-либо из здешних обитателей, то можно ожидать иска о компенсации ущерба, а в худшем случае – тюремного срока. Это опять же совершенно не входило в мои планы. Я снова с готовностью подписал. Обвел взглядом комнату. Такой у меня способ исчезновения. В книжном шкафу я заметил «Моби Дика». Среди специальной литературы, фотографий семьи и домашних любимцев и почетных дипломов разных университетов со всего света стоял сумасшедший роман Германа Мелвилла, и я невольно вспомнил то лето, когда познакомился с мальчишкой по имени Ивер Малт, сорок с лишним лет назад, он не умел читать, и я должен был пересказать ему эту историю на свой несовершенный манер. Внезапно я состарился. И сказал: Наверно, неразглашение столь же замечательная штука, как свобода слова?