— Едва ли Элспет знает о взрыве, — сказал Джонс, когда наш поезд въехал в район Лондона, известный как Камберуэлл, и мы собрались выходить. — Придётся ей сказать, мне невыносима сама мысль о том, что я буду скрывать от неё такое! Но место взрыва! И что мишенью, вполне вероятно, был я…

— Об этом мы ничего ей не скажем, — предложил я.

— Она всё равно догадается. У неё нюх на истину. — Он вздохнул. — Но я всё равно не понимаю наших противников. Чего они хотели добиться? Допустим, меня бы убили — вон сколько у нас инспекторов, сами видели. Моё место могут занять многие. А если им так надо меня убить, есть миллион способов попроще. Вот мы стоим на платформе. Убийца с ножом или удавкой может сделать подлое дело, что никто и глазом моргнуть не успеет.

— Возможно, убивать вас в их намерения и не входило, — сказал я.

— Раньше вы говорили другое.

— Я сказал, что вы были мишенью, и от этих слов не отказываюсь. Но Кларенсу Деверо всё равно, на этом вы свете или на том. Он лишь показал, что силён и не боится преследований. Он смеётся английской полиции в лицо, при этом он её предупреждает. Держитесь от меня подальше. Не лезьте в мои дела.

— Тогда он нас недооценивает. После такого мы наши усилия только удвоим. — Он умолк вплоть до выхода со станции. — Тут нет никакой логики, Чейз, уверяю вас, — продолжил он. — Кто был этот человек в экипаже? Что означает встреча между Мориарти и Деверо, какую роль играет этот мальчишка, Перри, как объяснить убийство Лавелля, при чём тут Хорнер с Чансери-лейн… каждое из этих событий в отдельности я могу понять. Но когда я пытаюсь связать их воедино, здравый смысл ускользает. Будто читаешь книгу, у которой при издании перепутали части и напечатали их не в том порядке, либо автор намеренно решил всё запутать.

— Смысл станет ясен, когда доберёмся до Кларенса Деверо, — сказал я.

— У меня возникает вопрос — а доберёмся ли? Похоже, Лестрейд был прав. Это не человек, а призрак. Он не материален.

— Разве не то же относится к Мориарти?

— Вы правы. Мориарти существовал, но его подлинная личина не была мне известна, вплоть до развязки. В этом и заключалась его сила. Возможно, Деверо взял его за образец. — Джонс захромал, стал тяжелее опираться на палку. — Я устал. Давайте помолчим. Мне надо собраться с мыслями перед встречей с женой.

— Может быть, вам удобнее провести этот вечер в кругу семьи?

— Нет, мой друг. Если я перенесу нашу встречу, Элспет ещё больше перепугается. Ужинаем вместе, как и собирались.

Идти от Холборна до Камберуэлла было недалеко, но дорога умудрилась завести нас в глубокие сумерки, и когда мы добрались до места, над улицами клубился густой туман, он словно глушил воздух и превращал последних пешеходов в привидения. Мимо прогромыхал четырёхколёсный экипаж. Слух уловил цоканье копыт, скрип колёс, но сама повозка проскользнула мимо нас тусклой тенью и растворилась за поворотом.

Джонс жил недалеко от станции. Надо сказать, что вид его жилища почти совпал с моим представлением о нём, — это был симпатичный домик в череде других: выступающие окна, белые гипсовые колонны, массивная чёрная дверь. Типично английский стиль — спокойствие и надёжность. Я поднимался на крыльцо из трёх ступеней и вдруг почувствовал, что все заботы дня слетают с моих плеч и остаются на улице. Возможно, свою роль сыграло тёплое свечение из-под занавесок на окнах. Или запах мяса с овощами, доходивший до ноздрей откуда-то из кухни. Короче, я был рад, что пришёл сюда. Мы вошли в узкий коридор, прямо перед собой я увидел покрытую ковром лестницу. Джонс провёл меня в гостиную. Она занимала весь первый этаж, за складной ширмой стоял обеденный стол, накрытый на троих, тут же находилась библиотека, поодаль стояло фортепиано. В камине горел огонь, но едва ли он требовался. Много разной мебели, украшенные вышивкой коробки и корзины, тёмно-красные обои и тяжёлые занавеси — комната сама по себе была уютной.

Миссис Джонс сидела в кресле с плюшевой обивкой, к ней притулилась совершенно очаровательная девочка лет шести, на руке у неё висела куколка-полицейский. Мама ей читала, но, увидев нас, закрыла книгу, повернулась в нашу сторону и девочка, её глаза зажглись радостью. На отца она была совершенно не похожа. Русые волосы в ниспадающих кудряшках, живые зелёные глаза, улыбка — это была мамина дочка, наверняка все эти годы образ девочки лепила Элспет Джонс.

— Ещё не в постели, Беатрис? — спросил Джонс.

— Нет, папа. Мама сказала, что я могу остаться.

— Что ж, наверное, ты хотела познакомиться с этим господином. Это мой друг, мистер Фредерик Чейз.

— Добрый вечер, сэр, — сказала девочка. Потом показала мне куклу. — Это из Парижа. Мне привёз папа.

— Папа у тебя молодец, — сказал я. Я всегда смущался в присутствии детей, хотя старался этого не показывать.

— Я американцев раньше не видела.

— Надеюсь, тебе не покажется, что мы с тобой сильно отличаемся друг от друга. Ведь мои предки уехали отсюда не так давно. Мой прадед родом из Лондона. Есть тут такой район — Бау.

— А в Нью-Йорке очень шумно?

— Шумно? — я улыбнулся. Интересное слово она выбрала. — Ну, вообще-то жизнь там кипит. А дома очень высокие. Некоторые такие высокие, что их называют небоскрёбами.

— Потому что они скребут небо?

— Делают вид, что скребут.

— Ну, хватит, Беатрис. Наверху тебя ждёт няня. — Миссис Джонс повернулась ко мне. — Она такая любознательная — наверняка когда-нибудь станет детективом, как её папа. Попрощайся с мистером Чейзом.

— Спокойной ночи, мистер Чейз.