Он повернулся к матери, но та ничего не заметила, танцевала и танцевала, то и дело оступаясь, а наркоман теперь смотрел на нее, теперь до нее дошла очередь, он раздевал ее своим пустым взглядом, тряпка за тряпкой…

— Чем ты, блядь, занималась, пока я сидел? Пила только как сапожник… или еще что-то?

Мы замерли, но отец не был бы отцом, если бы у него не случались такие вот резкие перемены настроения.

— Ладно, ребята, — сказал он весело. — В нашей семье не должно быть ссор. Я завтра уезжаю, и меня несколько дней не будет. А сегодня праздник. Давайте освободите пока Неллину комнату.

Прошла неделя — отец не появлялся. Мама говорила, он в Гётеборге с Лейфом и тем нариком, у них там какие-то дела, и она не знает, когда он вернется.

Я освободила комнату и перетащила все к Роберту. Может, на время, а может, на всю зиму. Отец потребовал все ключи, сложил там свои товары или не знаю что и запер дверь. От матери помощи не дождешься — она всегда принимала сторону отца. Не знаю уж почему. Скорее всего, из страха, а может, это такая любовь вывихнутая, как и все у них.

Беда в том, что Роберту было очень плохо. Его угнетало постоянное присутствие в доме каких-то неизвестных уголовников, и к тому же эти новые очки — он в них и в самом деле ничего не видел.

В понедельник он объявил, что в школу больше не пойдет — ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. До конца полугодия. Что я там буду делать, сказал он. Я же все равно ничего не вижу. И у меня голова кружится в этих очках. Лучше добровольная слепота.

И никакие мои уговоры не помогли — классный руководитель наверняка сообщит в социальные службы, ты же сам понимаешь, какие могут быть последствия… безнадежно. Ничто не могло сломить его упрямства. И у меня тоже не было сил его убеждать — по большому счету он прав. К тому же я ужасно устала, и тот остаток энергии, который еще сохранился, надо было беречь. Потом, когда мы сделаем что-то для водяного, займусь вплотную Робертом.

Всю неделю мы с Томми ломали голову, старались что-то придумать. Планы отвергались один за другим. На звероферме опять кипела работа, готовили следующий убой норок, там все время толклись люди, а по ночам спускали с цепи сторожевую овчарку. Томми специально несколько раз проходил мимо — во дворе все время стояли машины.

— Они, по-моему, водят туда экскурсии, — сказал Томми. — Показывают водяного. Все время подъезжают и уезжают. И братан каждый вечер туда мотается.

И наверняка мучают его, подумала я. Медленно убивают. Просто так, потому что им это нравится. Они так устроены. Есть же такие сволочи.

А может, есть еще какая-то причина? Контрабандные сигареты, водяной, отец, Лейф, этот противный нарик, другие темные личности — может, все это как-то связано друг с другом, и мы просто не понимаем как. И стоит только потянуть за одну ниточку в этой сети, и все пойдет наперекосяк.

Мне все же удалось выведать, что хранит отец в моей комнате. Я открыла замок отмычкой, из тех, что мне дал профессор. Штабеля сигаретных блоков на полу, сотни, не только те, что он купил на звероферме, и не только датские — немецкие и еще какие-то. Наверное, у него был и другой источник. Сигарет было куда больше, чем он сам мог продать, — похоже, хочет создать какую-то базу или склад, поставить торговлю на широкую ногу.

На кровати лежала дюжина видеобоксов [23] с наклейками видеопрокатной фирмы в Хальмстаде. Странно, но я почувствовала что-то вроде облегчения. Табак и украденные видеомагнитофоны. Я ожидала худшего.

Хоть одна хорошая новость — завхозу стало лучше. Так сказал Л-Г на физике. Он вышел из комы и оставлен в больнице для наблюдения. Повреждены шейные позвонки, так что несколько месяцев ему придется носить ортопедический воротник. Но врачи уверяют — прогноз хороший. По-моему, всем стало легче, ребята ходили и беспричинно улыбались друг другу.

Герарда все же взяли, и для меня это было не менее радостной новостью. Говорят, его нашли на пустующей даче, принадлежащей каким-то знакомым родителей Педера, и решили принять самые суровые меры — после Рождества отправить его в интернат для малолетних преступников. Тюрьма ему не грозила — несовершеннолетний. Из школы и его, и его шестерок исключили. Педера с Улой, кажется, временно, но все равно — огромное облегчение. У меня уже не было сил все время чего-то бояться.

Может быть, Джессика и права — теперь полицейские размотают весь клубок. Нам, ученикам, никто ничего не сообщал, но ходили самые разные слухи: кто говорил, что они взламывали виллы на побережье, другие утверждали, что Герард со своими подручными поджег молодежный клуб в городе. В общем, никто ничего толком не знал.

Теперь, когда все отшатнулись от Герарда, стали замечать и меня. В четверг после физкультуры мне ни с того ни с сего помахала Джессика. Она, как всегда, стояла перед зеркалом в раздевалке и поправляла прическу.

— Придешь послезавтра?

— Куда?

— Ты разве не получила приглашение на Хеллоуин?

Похоже, она говорила искренне. Или, кто ее знает, притворялась, но здорово.

— Я думала, кто-то спутал шкаф.

— О чем ты? Это же последняя наша осень в школе. Осталось одно полугодие, а потом разойдемся кто куда. Надо держаться вместе. Это важно, тем более без Герарда и его банды. Завхоз ведь мог умереть!