На стуле у стены примостился Троицкий с неизменным зонтиком между колен.

При моем появлении он встал со стула и церемонно представил:

— Анатолий Серафимович, позвольте вам рекомендовать Татьяну Иванову, знаменитого в наших краях детектива…

— Да заткнись ты, старый хрен, — грубо оборвал его Кабан, — я тебя уже наслушался.

Троицкий с поникшим видом опять занял свое место у стены.

— Садись, — кивком головы указал мне Кабан на ближайший к его столу растрепанный мягкий стул.

Несколько мгновений он буравил меня маленькими карими глазками, а потом визгливо спросил:

— Мне этот придурок напел тут про тебя, будто ты что хошь можешь отыскать со своей хиромантией. Это правда?

— Понимаете, Анатолий Серафимович, — осторожно начала я, но тут же была прервана.

— Да будет тебе! Серафимыч да Серафимыч. Оставь мово папашку в покое. Хоть и нехорошо про покойных, но сволочь был старик еще та. Скольки я от него натерпелся, вспоминать неохота, — неожиданно разоткровенничался Кабан.

— Как же мне вас называть? — слегка растерянно спросила я.

— Называй, как все, — кажется, он тоже был удивлен моей непонятливостью.

— А как это, как все? — продолжала допытываться я. Кабан начал сердиться:

— Ну, Кабан, как еще. Или это… Толян зовут тоже. Ты, в натуре, как маленькая все равно.

Внутреннее напряжение, нараставшее во мне с того момента, как мне позвонил Троицкий, внезапно пропало, и я неожиданно для себя и присутствующих громко захохотала.

Кабан, насупившись, смотрел на меня, решая, как расценивать мое поведение. В конце концов он, видимо, пришел к выводу, что все идет нормально, и сам захохотал, всплескивая руками и с грохотом ударяя ими по столу.

Троицкий смотрел на нас как на сумасшедших.

Нахохотавшись, Кабан сказал:

— Я гляжу, Танюха, девка ты веселая, это хорошо. Я люблю веселых. А то на эту постную рожу, — он ткнул пальцем в сторону Троицкого, — смотреть тошно. В общем, решим так, — Кабан перешел к делу, — раз этот сундук тебе все рассказал…

— Да нет, не все, — поспешила я откреститься от чрезмерной информированности, но было слишком поздно. Кабан безнадежно махнул рукой:

— Что еще не рассказал, то расскажет. Может, оно и к лучшему. Сам он только языком трепать здоров. Моим костоломам с этим в жисть не управиться, так что давай, Танюха, ищи энтих гнид, что меня кинули, падлы. Ты знаешь, на сколько они, пидоры, меня кинули? — Воспоминания об утраченных деньгах заставили Кабана перейти на визг.

Я отрицательно покачала головой.

— На полтора «лимона» «зеленью»! — горестно возопил Кабан.

От удивления я присвистнула. Сумма впечатляла. Я и не подозревала, что речь идет о таких больших деньгах.

Тем хуже для меня.

— Во, во, — страдальческим голосом подтвердил Кабан, — засвистишь тут. А все этот козел старый, — он повернулся в сторону Троицкого, чинно сидевшего с таким видом, будто все происходящее не имело к нему никакого отношения. — Давай, говорит, верняк, говорит. Заплатим полтора, получим два. Получили, мать твою! Кусок тряпки и будильник сломанный.

Он опять махнул рукой:

— Давай, Танюха, ищи. Кровь из носа, но найди. Сколько ты берешь за работу, он мне сказал. Все получишь сполна, не сумневайся, не обижу. Сроку вам даю неделю. Ты пойми, Танюха! — он опять перешел на жалобный крик. — Я ж эти бабки занял под процент, через неделю срок выходит! Чем я отдавать буду? Думаете, если Кабан крутой, так ему позволят долги не отдавать?

Он опять повернулся к Троицкому, постепенно свирепея от собственного крика:

— Что молчишь, эксперт хренов? Думаешь, наверное, чего это Кабан раскипятился, все равно занятого отдавать не будет?

Не дождавшись ответа от окаменевшего искусствоведа, он неожиданно спокойно обратился ко мне:

— Правильно, можно и не отдавать, коли взяты у лоха какого-нибудь, у фраера то есть, — перевел он для непонятливых, — а тут никак нельзя, Танюха. Есть люди покруче Кабана. Ну, не покруче, — уточнил он после секундной паузы, — но тоже палец в рот не клади. Так что ищи, Танюха, ищи.

— А если не найду? — поинтересовалась я.

— Башку оторву, — деловито разъяснил Кабан и добавил, поглядев на Троицкого: — Обоим.

Что-то было в лице Кабана такое, что не позволило мне усомниться в его словах.

Месяцем раньше

Благодаров сошел с электрички примерно в половине одиннадцатого утра и, закинув за спину свой нетяжелый, приятно позвякивающий рюкзак, бодрым шагом направился по знакомой тропинке, ведущей вдоль овражка к виднеющемуся вдалеке дачному поселку.

Солнце начинало припекать во всю свою июньскую силу, но воздух сохранял еще ночную свежесть. В небе пели жаворонки, в траве стрекотали кузнечики, в пруду квакали лягушки — словом, жизнь вокруг кипела во всем своем многообразии.