Кейтель в приватных беседах настойчиво спрашивал сослуживцев, мог бы он после всего, что было, остаться на своем посту, не потеряв при этом уважения к самому себе. Все отвечали, что это дело его совести и чести. Кейтель выглядел побитым и совсем непредставительным. Йодль с грустью признал, что, видимо, по отношению к фюреру вел себя без должного понимания.

– Никогда, – в который раз сокрушался головой он, – не следует указывать диктатору, где тот допускает ошибку, так как это подрывает его уверенность в себе – главное, на чем зиждутся его личность и поступки.

И, словно подводя итог сказанному, обреченно разводил руками:

– Следует теперь держаться подальше от всех этих инструктивных совещаний. Слишком тяжко переживать все это! Но как это сделать?

Часа через три со стороны ближайшей лесной опушки показался Гитлер. Он был в наглухо застегнутой шинели с поднятым воротником, черных брюках и форменной фуражке. Шел сгорбившись, как-то боком, глубоко засунув руки в карманы шинели.

Его никто не сопровождал, но по негласному приказу Раттенхубера многочисленная охрана незримо вела его до самого порога резиденции, а на пути не встретилась ни одна живая душа.

Ни на кого не глядя, фюрер прошел в гостиную. И когда через несколько минут Линге со всеми предосторожностями заглянул в неплотно прикрытую дверь, то увидел Гитлера, сидящего в кресле. У ног его вальяжно разлеглась Блонди. Фюрер неотрывно смотрел на патефон, поглощенный льющимися из него волшебными звуками знакомой Линге песни [1] .

Вид у него был измученный, почти несчастный.

Линге печально поджал губы и плотно прикрыл дверь.

Из дневника адъютанта Гитлера фон Белова:

«В эти дни мне пришлось на длительное время вылетать на Сталинградский фронт. Моей первой целью была 71-я пехотная дивизия, которая продвигалась к Волге южнее Сталинграда. Начальником дивизии был мой брат. Он принял меня очень тепло и дал исчерпывающее представление о положении на фронте.

Следующей целью был штаб 6-й армии, где я имел беседу с его начальником генерал-лейтенантом Шмидтом. Он рассказал мне о ежедневно усиливающемся сосредоточении русских дивизий севернее Дона в весьма трудно просматриваемом районе котла. Это известие я счел тревожным. После короткой встречи с генерал-полковником Паулюсом я полетел дальше и посетил генерала Хубе, который только что принял командование 24-м танковым корпусом.

По возвращении в Винницу меня ожидала совсем новая ситуация в ставке фюрера. Все окружение Гитлера производит впечатление людей совершенно удрученных. Фюрер вдруг стал жить совсем уединенно. Обсуждение обстановки происходит теперь не в штабе оперативного руководства вермахта, а в большом рабочем кабинете Гитлера. Входя в помещение, он никому теперь не подает руки, а приветствует участников обсуждения лишь коротким взмахом руки. Не появляется он больше и на совместных трапезах в офицерской столовой-казино и ест в одиночестве в своем бункере. Стул его за обеденным столом какое-то время пустовал, пока его не занял Мартин Борман.

Новшеством стало и то, что все совещания у фюрера, включая и обсуждения обстановки, стенографируются теперь специально вызванными в ставку стенографами рейхстага. Военным адъютантам поручена проверка напечатанного со стенограммы текста, а это для нас дополнительная нагрузка.

Что же произошло? Оказывается, после посещения ставки фюрера Листом генерал Йодль вылетел в группу армий “А”, чтобы на месте разобраться в ситуации. По возвращении он обо всем доложил фюреру. При этом в разговоре вспыхнул резкий спор. Фюрер будто бы обвинил Йодля в том, что послал его в Сталино вовсе не для того, чтобы тот потом сообщил ему об опасениях войск, а всего-навсего передать Листу категорический приказ о наступлении. Йодль, сильно повысив голос, возразил: к сожалению, он не передатчик невыполнимых приказов! В ответ якобы фюрер в страшном гневе покинул помещение штаба и с тех пор больше туда ни ногой! Он больше не садится с Йодлем за обеденный стол и даже не подает ему руки!

Ходят слухи, что фюрер намерен заменить Йодля на Паулюса, но лишь после падения Сталинграда.

Вся жизнь в ставке кажется полностью парализованной. Фюрер выходит из своего мрачного бункера лишь с наступлением темноты. А генерал Йодль при встрече очень доверительно и с несвойственной ему горечью сказал мне: “Война с Россией – это такая война, где знаешь, как начать, но не знаешь, чем она кончится”. Уж если и Йодль так говорит, тогда и в самом деле тут есть над чем задуматься!»

А поздно вечером за несколько дней до написания этих строк Гитлер в сопровождении главного адъютанта Шмундта спустился в бункер и там в окружении стен четырехметровой толщины в течение двух часов имел с ним строго конфиденциальный разговор. Речь шла о серьезнейших персональных перестановках в Главном управлении вермахта.

В светозвуконепроницаемом пространстве с излучающей смертоносные лучи невидимой гранитной плитой под ногами фюрер медленно приходил в себя. Словно опившись живой и мертвой воды, он больше не хотел смотреть в мир, пугающий его зияющей пустотой. Теперь он смотрел только в свою душу. Но и она казалась ему развороченными осколком снаряда внутренностями человека.

– Шмундт, – насупясь, сказал он, – подготовьте приказ об отстранении от должности командующего группой армий «А» генерала Листа. Он не оправдал моих надежд и моего доверия. Вместо того чтобы победоносно наступать на Грозный и Баку, он попытался натравить на меня офицеров ставки! Лист интриган и подлец! Мне не нужны генералы, берущие штурмом Эльбрус, а не Баку и Грозный!