Так, значит, всё-таки Зеня?

Скоро обнаружилось, что ничуть не бывало, папаша отпал. Основательно набравшись, тот притащился домой в восемь утра, задал шороху домашним, по неизвестным причинам выломал старую оконную раму и отрубился. Трое клиентов мамаши под присягой подтвердили, что продрых её благоверный до семи вечера, в семь продрал глаза, поправил с мамашиной подачи здоровье и снова заснул мёртвым сном до следующего полудня.

Чёрт с ним, с папашей. А раз не Зеня — выходит, та, другая?

Немедленно выяснилось, что никто не в курсе, кто такие эти приезжие. Ну, ходили слухи, будто важная шишка с телевидения с секретаршей. По показаниям свидетелей следовало, что искал он натуру для нового кино — слонялся по окрестностям, значит, крутил башкой, а секретарша записывала, что шеф видит. Была у него и аппаратура, разные там камеры, фотоаппараты, понятное дело, компьютер, с людьми общался, а больше всё выпытывал, почём станет снять дом под съёмки. Прочих подробностей сельская общественность не запомнила, равно как и шишкиной фамилии. А уж о фамилии секретарши и говорить нечего. Называл её шеф Обезьянкой, что никак не могло быть именем, данным при крещении в христианской стране, а что с ней спал, так это было в христианской стране обычным делом Зеня с Обезьянкой отлично ладили и, можно сказать, подружились.

Даже вмешательство в дело Главного управления полиции — ведь как ни крути, этот режиссёр-продюсер-сценарист наверняка был из Варшавы — ничему не помогло. По однозначным показаниям всей деревни средство передвижения приезжих могло быть причислено к автомобильным маркам от польского «фиата», через всю японскую линейку, вплоть до «мерседеса». Цвет же машины колебался между ярко-красным, светло-синим, ядовито-зелёным и чёрным-пречёрным, а вот номера не запомнил никто. Только один десятилетний шкет упорно твердил, что спереди у авто были буквы WG, откуда и получалась Варшава. На варшавском телевидении секретарши не пропадали, и никто понятия не имел о каком-либо проекте нового фильма в северо-восточном регионе страны.

Одно только удалось установить совершенно точно — личность жертвы. По анализу ДНК — как трупа, так и многочисленных следов в домах обоих Дальбов — получалось со всей определённостью, что топором порубили всё-таки Зеню.

Что странно. Никому эта несчастная Зеня не мешала, никто на неё не обижался: никаких отвергнутых ухажёров, никаких ревнивых невест, никаких соперниц; вообще ни у кого никаких претензий. Ну кроме разве что у драгоценного папаши, который, бывало, гонялся за дочуркой с нескрываемым намерением наказать, а когда догонял, то и сурово наказывал. Но в данном конкретном случае родитель оказался не при делах по причине полнейшего алкогольного ступора, хотя вообще-то здорово на неё был зол, потому как непослушная и всё сбежать грозилась.

Преступника личность порубанных останков вогнала в не меньший ступор. Оглушённый такой новостью убийца не сделал ничего, даже не напился. Зеня ему была по барабану. Не от неё он зверел, не от неё темнело в глазах, а от той… той… что, как змея, выскальзывала из рук. Это та гадина его соблазнила, обольстила вертлявой задницей, раз одарила неземным блаженством и бросила. Вертела перед носом, а не давала. На другой день собиралась уехать. И что?

Надо же было так облажаться!

Майка решила отомстить.

Да не как это делается обычно, к примеру, словом: пустить сплетню, а то ещё можно и делом: отдубасить зонтиком или, по традиции, скалкой. Побить стёкла или вымазать ворота дёгтем тоже отпадало. Ничего явного, публичного и примитивного. Ничего подобного. Свой гнев надо вымещать не на несчастных окнах или воротах. Совсем на другом.

На заднице.

Вот именно: на заднице.

Которая рушила её жизнь.

Приходится с сожалением признать, что Майка практически с самого рождения была дурой. В глаза это особо не бросалось, и люди сего печального факта зачастую не замечали. Ну, разве что время от времени она слышала в свой адрес: «Ты совсем сдурела или как?», «Опять придуриваешься?», «Видали дуру!» и прочее в том же духе, произносимое с осуждением, удивлением и даже возмущением, но никогда на полном серьёзе, так как никому и в голову не приходило, что подобное предположение может оказаться чистейшей правдой. Всё дело в том, что наряду с дуростью Майка обладала блестящими умственными способностями, которые, как всем известно, прекрасно с этой самой дуростью уживаются.

А источник дурости находился в её добром сердце.

Особых неприятностей оно Майке не доставляло, вот только деньги регулярно отнимало, а работы подбрасывало. Просто она никому не могла отказать, когда просили взаймы, и ни за что не могла об одолженных деньгах напомнить, в связи с чем возвращали ей один долг из ста, а то и из двухсот. И такие должники являли собой редкое исключение. Все прочие, испытывая огромное облегчение, что не надо помнить ни о каких сроках возврата, тут же с превеликой радостью о прежних займах забывали и брали новые, а Майке просто физически не удавалось выдавить из себя хоть словечко об ещё не отданных деньгах.

Она решительно предпочитала взять новую халтуру и засесть за работу.

Спасало её только временное безденежье, так как говорить «нет» не умела, хоть ты тресни. Майкино сердце просто разрывалось от одной мысли, как она откажет, как не поможет человеку в беде, не облегчит его положение, а что ещё хуже — обидит отказом. Конечно, законченной кретинкой она не была и где-то в глубине души понимала, что зачастую её дурят, используют и даже не собираются возвращать долги, а, по сути, наживаются на её добросердечности. Но Майка упорно гнала от себя такие мысли и всеми силами подавляла нехорошие подозрения, а как иначе? Не доверять человеку? Дать ему понять, а то и прямо сказать, что он врёт, как последняя свинья? Разве можно так обижать людей! Это же унижение и оскорбление достоинства!