Мне на самом деле было приятно застать в этом медвежьем углу образованных собеседников, с коими можно поболтать о том о сем и тем самым скрасить тоску ненастного вечера.

– Давайте-ка, Иван Алексеевич, к столу. Тут на удивление хорошо угощают, хотя в это и трудно поверить, глядя на угрюмое лицо здешнего хозяина.

Утолив голод сытной кулебякой, действительно приготовленной недурно, я расслабился и, намереваясь со временем присоединиться к возобновленному спору, пока что стал прислушиваться. Ну конечно же, мои сотрапезники были заняты такой привычной мне забавой – беседой о вещах возвышенных и к повседневным заботам отношения не имеющих. Безобидная болтовня – как раз то, что нужно, дабы приятно провести время и укрепиться в сознании собственных умственных достоинств.

– Мир безумно стар и дрябл, – разглагольствовал офицер, горячо размахивая руками, будто стремясь поймать назойливую муху. – Для высоких порывов истинной, всепоглощающей ненависти или любви в нем не остается места – просто не хватает сил и энергии. Его устои и заветы обветшали, его заповеди смешны, и лишь их отрицание способно привести к подлинному освобождению духа.

– Вы рискуете освободить не дух, но страсти, – улыбнулся, отхлебнув вина, священник.

– А разве высокая страсть не духовна?

– Какая же такая страсть? Ненависть, как вы только что изволили сказать? Ненависть… Та самая змея, которая способна погубить солнце жизни-После этих слов священника офицер хрипло рассмеялся и, как мне показалось (хотя я вполне мог и ошибиться в полутьме), на миг изменился в лице, по которому пробежала судорога.

– Почему же? Может, освободиться любовь… Бросил он эти слова невпопад, но в его голосе, который сейчас дрожал, теперь ощущалось нешуточное напряжение, будто разговор вовсе не был банально пуст, а шел о вещах важных и имеющих для него большое значение.

– А я иногда думаю: чем плоха ненависть? – ухмыльнулся батюшка в бороду. – Она тоже может быть прекрасна, если достигла таких же высот, как истинная любовь. Ведь не только Бог, но и дьявол может быть прекрасен и притягателен…

– Несколько странные рассуждения для слуги Господа, – прожевав кусок, вмешался я.

Офицер, поддерживая мои слова, развел руками и рассмеялся.

– Вот и я говорю, – сказал он, – напоминаете вы мне, батюшка, приснопамятного монаха-атеиста, не верившего в то, что так горячо проповедовал.

– Как такое возможно – скромно потупился священник, и выражение его лица при этом было столь кротко и благостно, что устыдиться бы должен тот, кто заподозрит его хоть в малейшей неискренности.

– Представьте себе, возможно, – махнул рукой офицер. – Того монаха-бенедиктинца звали Леже Мари Деган. В своем письменном труде он осмелился утверждать, что понятие Бог создано людьми, а гнусное неверие в Господа считал достоянием узкого круга людей, которых цинично именовал просветителями. По нему мир есть сверхчувственная сущность, и познание его доступно лишь разуму, но не чувствам. Разум…

– Разум – великая сила, – зевнув, прервал его священник. – Поручик, вы довольно неплохо образованы для офицера. Ваш ум занят вопросами, которые не часто посещают умы людей военных.

– Но ведь и ваш ум, батюшка, занят мыслями, особам духовного звания не совсем долженствующими, – с каким-то вызовом, по-моему, совсем неуместным, произнес гусар.

– Ох, сын мой, вы просто не представляете, чем только не бывает занята голова лица духовного, какие только вопросы не мучат нас. Иногда – на какие деньги отремонтировать купол храма или как устроить церковное хозяйство? А иногда, гораздо реже, это вопросы вселенские, важные. Например, что такое черное и белое? Свет и Тьма! Луна и солнце!

– Луна и солнце… – задумчиво протянул офицер. – Вы, святые отцы, горазды все усложнять, А ответ прост, он лежит на поверхности.

– Так дайте мне его.

– Дам. Не сейчас. Может, позднее. Я устал и должен оставить вас. Спокойной ночи.

Разговор, особенно его окончание, весьма озадачил меня. Он был полон намеков и недоговоренностей, в которых я ничего не понял. Насколько я уяснил, эти двое познакомились только здесь. Неужели какие-то сложные отношения, даже некоторая скрываемая неприязнь, возникла за один вечер? Как-то все это загадочно.

– Странный человек, – покачал я головой, пытаясь вызвать священника на разговор. Меня разбирало любопытство. – Он будто хотел сказать что-то… – Разве? По-моему, что хотел – он сказал. Эти люди вообще любят поговорить. Они опутывают словами как паутиной.

– Свет и Тьма. Луна и солнце. В этом есть что-то поэтическое. Кстати, на руке гусара я увидел необычный браслет. На нем изображены луна и змея.

Священник улыбнулся.

– Не луна, а солнце… Наверное, мой взгляд упал на его руку, и я невольно подобрал противопоставление в пылу спора. Вы правы, оно довольно поэтично и красиво. По-моему, подошло к теме.