– И я. Зато я больше не нервничаю и не волнуюсь.

– А что теперь?

– Да ничего. Просто оставь меня в покое ненадолго. – Она закрыла глаза. – Когда закроешь глаза, становится темно, как ночью. Верн, по-моему, мы с тобой отличаемся от других людей. Нам нравится темнота и холод. Мы любим жить за опущенными шторами. Солнечный свет нас раздражает. В этом есть что-то символическое. А Карл все носится где-то там, снаружи.

– Сегодня тебе какое-то время казалось, что и ты не прочь побегать по солнышку.

– Да, пробежала бы метров десять и упала замертво. А теперь дай мне спокойно полежать с закрытыми глазами. Не дразни меня. Видишь, я расслабилась и отдыхаю. Надо бы порекомендовать всем пациентам нервных клиник заниматься этим. Это дело творит чудеса.

– Это же моя теория. Я сам живу по ней уже много лет.

– Знаю, – ответила Барбара.

Верн заглянул ей в лицо, такое близкое, но понять, что оно выражает, не мог. Ее глаза были закрыты. Он наклонился вперед и слегка коснулся губами ее лба.

Она нахмурилась.

– Прекрати! Без глупостей.

– Вот как? Странно! Значит, против моих поцелуев ты возражаешь, а все остальное – пожалуйста.

– Остальное мне нравится. В конце концов, у меня уже почти шесть месяцев ничего не было.

– И у меня почти столько же. Большинство девушек, которые работают в Компании, интересуются только моей шкурой, как трофеем, чтобы повесить ее на стену.

– Борьба. Ты дрожишь за свою шкуру, а девушка – за драгоценность, которой она больше всего гордится.

– Стоит им тебя запереть, и они бросают работу. Такова психология работающей женщины. Для них это способ выбраться из мясорубки. Другое дело девушки из колледжа. С ними все наоборот. Брак только мешает им получать удовольствие от жизни.

– Тебе тоже. Вот почему ты из ничего можешь раздуть целую историю.

Верн согласился.

– А как же я? По-моему, ни под одну из этих категорий я не подхожу.

– Такое тоже бывает, – признал Верн. Помолчал. Потом сказал: – Ну что, может, хватит на сегодня? Продолжим как-нибудь в другое время.

– Не будь таким самонадеянным. В другой раз мне, может, не захочется. Так что пользуйся, пока есть возможность. Который сейчас час? Я не вижу часов.

– Еще четыре часа у нас есть. Все идет, как предполагалось. Ну что, продолжим?

– Ради бога! – сердито отозвалась Барбара, слегка поерзав. – Начинай уже.

– Да, как говорится, синица в руках лучше журавля в небе.

– Или, как ты еще любишь говорить, в море полно рыбы.

Верн кивнул.

Наконец он сказал:

– Знаешь, прости. Но даже если мы просидим здесь еще месяц, у меня все равно ничего больше не выйдет. – Он ждал ее реакции. Но она молчала. Просто лежала с закрытыми глазами и глубоко дышала. – С тобой все в порядке?

Ответа не было.

– В чем дело? – спросил Верн. Ее лицо было странным, оно как-то подергивалось. Мускулы вокруг рта напряглись, сжались. Потом задвигались. – Ради бога, скажи что-нибудь. В чем дело?

– Верн.

– Да? Что не так?

– Верн, что-то случилось.

– Что могло случиться?

– Не знаю. – Распахнув ресницы, она уставилась на него широкими от ужаса глазами. – Пусти меня.

Он помог ей встать. Она стояла, дрожа, прижав кулаки к щекам.

– В чем дело? Тебе плохо?

Она потрясла головой.

– Не знаю. Может, все дело в психологии. – Она попыталась улыбнуться. – Сама не знаю.

– Тебе нигде не больно?

– Нет. – Ее голос перешел в шепот.

– На что это было похоже?

– Верн, дай мне мою одежду.

Он подал ей со стола вещи. Она одевалась торопливо, дрожащими руками. Закончив, села на матрас и завязала туфли. Все молча.

– Теперь у тебя все хорошо? – спросил Верн.

– Да. – Ее лицо застыло и побледнело, как мраморное. С него сбежали все краски. Руки посерели. Он видел, как у нее стучат зубы. На лбу и на губах выступили бусинки ледяного пота.

– Бога ради, – повторил встревоженный Верн. – Может, скажешь, в чем дело?

– Помнишь, что ты говорил?

– Что я говорил? Когда? О чем ты?

– Про… про момент. Выбор.

– Да.

– Верн, что-то произошло. Ты разве не почувствовал?

– Я не понимаю, о чем ты.