Наверное, это и было счастье. Долгое, длящееся уже полтора года.

Вдруг он понял, откуда брюки. И — рубашка. Это — «они». «Я нужна деревне». Каким же он был дураком, что не понимал раньше, что значат эти слова. Конечно — она связана с «ними». Смешно. Он ревновал ее к Балубу, мучился. Но теперь он понимает, — может быть, она и не была связана с Балубу. Но она наверняка все это время была связана с «ними». Наверняка… Она нужна деревне… Значит — она нужна «им». Но ведь это глупо. Это смешно, нелепо.

— Откуда это у тебя?

— Нравится? — Ксата развязала рубашку, бросила — и рубашка накрыла камыши. Выгнулась, показывая брюки, — и вдруг поняла, что что-то скрывается в его вопросе. Повернулась.

— Ты что — недоволен? Что на мне брюки?

— Мне все равно.

— Что с тобой?

Встретив сейчас ее взгляд, он попытался понять — в чем же была разница. В чем же была разница в их отношении к «этому»?

Да, разница была. Разница была во многом. Для нее это было серьезно, для него — нет. Ведь он понимал: эти тени, отряды Фронта, их появление около деревни, возможная охрана Омегву — только игра… Игра… Пусть она для нее серьезна, но это — игра.

Именно поэтому он сейчас чувствует досаду. Да, он почувствовал себя обманутым. Значит — все это было только ради «них»? Ради теней?

Конечно. Просто — раньше он не понимал, в чем была причина ее отказа давно уже уехать отсюда… Иногда он думал, что, может быть, эта причина — Балубу. Или — то, что она должна танцевать на праздниках. Хотя нет… Конечно, нет… Все-таки он думал, что причины ее отказа уехать с ним важны для нее… Он не знал существа этих причин — но по ее тону, по тому, как она каждый раз говорила ему, что не может оставить деревню, он верил, что эти причины серьезны. Это не мог быть Балубу, это могло быть только что-то действительно важное, действительно мешающее ей уехать… Но оказывается — это так просто. Вся причина невозможности счастья, его счастья — в «них», только в «них». Все, что удерживало Ксату, — было ради них… Но что такое — они? Что они могут принести — ей, ему, деревне, кому бы то ни было? Даже — независимости? Что? Неужели она не понимает, что вопрос о независимости решается не здесь. Не появлением этих теней. И — не связью Ксаты с ними… Независимость будет предоставлена, это ясно, это видно… Но она решится не созданием «отрядов» и «боевых групп», не «тенями» и не связью Ксаты с тенями… Даже — не выступлениями Омегву. А переговорами между властями метрополии и столичными партиями. Независимость будет оговорена и наступит автоматически — со временем. Странно… Сейчас он чувствует бессильную ярость… Бессильную… Значит — связь с «ними» была ей так важна, что она не сказала ему о ней. Ничего не сказала — хотя именно эта связь и помешала возникновению счастья… Помешала тому, чего он давно ждет. Она же — ничего не сказала.

— Что с тобой? — повторила она.

— Со мной — ничего.

Он протянул руку — и встретил ее ладонь. Он не скажет ей сейчас ничего… Ничего о том, что думает. Ничего о том, что он понял.

— Маврик, ты… не сердишься?

— Нет.

Может быть, он и не прав. Может быть — она не могла ему ничего говорить. Ведь наверняка это у «них» — одно из правил. Ничего не говорить — тем, кто с ними не связан…

— Не сердись…

— Я не сержусь.

Он может сейчас найти даже что-то хорошее в этом… Ведь связь Ксаты с «ними» говорит о ее серьезности… Пусть о наивных — но хороших чувствах. Да — об искренности, увлеченности…

— Слушай, Ксата… Ты так упорно не хочешь, чтобы кто-то знал, что мы с тобой встречаемся.

— Да, — она насторожилась. — А что?

— Ничего. Просто — я подумал о том, что ничего не остается… как рассказать об этом всем.

Нет, у нее нет никого. Она его любит. Он чувствует это хотя бы по тому, как она сейчас засмеялась:

— Ну что ж. Расскажи. Всем.

— Ксата… А вдруг я случайно кому-то скажу?

Какая острая боль вдруг возникла. Он должен увезти ее. Он сумасшедший — что мирится с тем, что она до сих пор здесь. Он должен ее увезти — сейчас же, немедленно. Ее — наивную, скрытную, бесконечно милую, бесконечно любимую им. Странно только — почему он до сих пор этого не сделал.

— Не скажешь. Я знаю.

— Ты так уверена?

Он вспомнил — как не раз уже вспоминал, — как тогда, встретившись в зарослях с тенями, спросил у пустоты: «Ксата?» Но это было давно. Очень давно. И — никто не узнал об этом.

— Уверена.

Он должен ее увезти. Силой — увезти.

— Почему?

— Потому что… не нужно этого делать. Ну, Маврик.

— А… что с тобой тогда будет?

Она сделала преувеличенно серьезные глаза, приблизила к нему лицо:

— Меня убьют.

Да, она сделала это смешно. И в то же время немыслимо — что она так шутит. Значит — это все-таки Балубу. А ведь Балубу в самом деле может ее убить. Он должен увезти ее… Увезти сейчас же, как можно скорее…

— Глупая шутка.

— Только признайся — ты говорил кому-нибудь?

— Ксата, что ты… болтаешь. Это — глупости.

— Нет, признайся, — говорил?

— Нет. А может быть — тебя в самом деле убьют?

Она отвернулась и долго лежала, ничего не отвечая.

— Ну — что ты… Я смеюсь.

Он вдруг почувствовал несерьезность в ее словах — и это успокоило его. Или — она внушила ему это. То, что это было сказано несерьезно.

— Ксата. Ты… должна обещать мне… Слышишь — должна обещать. Слышишь?

— Хорошо. Я обещаю.

— Ты должна со мной уехать. Немедленно.

— Я уеду.

— Нет. Без всякого, — он взял ее за плечи. — Ксата, девочка… В этот приезд. Сейчас. Вот сейчас. Сейчас же… Ну? Слышишь? Идем на автобус. Без вещей, без всего. Слышишь?

— Маврик… Ну — Маврик, — она, шутя и увертываясь, стала целовать его.