— Спи. Хорошо?

Глаза закрылись и открылись.

— Спи, — он отчетливо представил себе, как завтра утром проснется и пойдет к ипподрому.

Тишина. Тишина озера. Тишина раннего утра. Тишина Ксаты.

— Ты сегодня уезжаешь?

Тишина. Пронзительная тишина. Что же это за тишина. И больше ничего. Какая же тишина вокруг.

— Да. Я сегодня уезжаю.

Он понимает сейчас молчание Ксаты. Понимает — до мельчайшего, самого последнего его смысла. Какая легкость, какая необыкновенная легкость.

— Но я приеду.

Какой огромный смысл. И — как ему легко оттого, что она и он — оба понимают сейчас этот смысл.

— И потом — я не смогу от тебя уехать. Никогда. Ты слышишь?

— Слышу.

— Я никогда уже — слышишь, Ксата, — не смогу от тебя уехать. Ты понимаешь?

— Да, я все понимаю.

— Все?

— Все. Только — приезжай скорей.

— Слушай… Слушай, девочка. Может быть — ты уедешь со мной? Прямо сейчас? Со мной и с мамой?

Она улыбается. Вот поцеловала его.

— Ну что ты. Меня не пустят. Родители. И вообще — все.

— Кто — все?

— Ну… — он почувствовал, как она на секунду съежилась. — Неважно.

— Да?

— Не сердись. Я могу с тобой поехать потом. Если ты хочешь.

Какая же тишина. И — может ли быть большее счастье? Нет, он сейчас умрет.

— Ты еще спрашиваешь?

Он почувствовал — именно почувствовал, а не увидел, — как она улыбается. Он хотел было, спросить ее: «Что ты?» — но передумал. Улыбаясь, он ждал, что она скажет — почти понимая, что она должна сейчас сказать.

— А ты… захочешь взять такую? Смешную?

— Смешную?

— Да — такую смешную обезьянку, как я? Да еще — с оттопыренным ухом?

Как прекрасно, что она это говорит. И — какой удивительный смысл в этом. Какая в нем сейчас нежность.

— Ведь я ничего не умею. Я умею только танцевать.

— Ты считаешь — этого мало?

Вот ее рука. Вот прикосновение кожи. Вот она сама.

— Конечно.

— Тогда и я ничего не умею. Я умею только работать с лошадьми.

Она медленно повернулась, и он почувствовал каждое ее движение — только почувствовал, но не увидел.

— Это очень много. Это — все.

И вот они уплыли — уплыли в бесконечность. И снова вернулись на землю. И, вспоминая, как они уплывали, лежа рядом с ней, вернувшейся вместе с ним из этого сладостного безвременья, он вдруг подумал — я медуза. Я медуза, о которой говорил Омегву. Нет, я не только медуза. Я — это озеро. И эти кусты. И земля. Обе его руки и обе ее руки были сейчас сцеплены — и он остро чувствовал, ощущал себя слившимся с ее руками, так, будто их руки срослись, перестали быть разнородной плотью, навсегда соединились, продолжая их обоих.

— Ты знаешь — раньше я больше всего на свете любила океан. Я любила выходить к нему. Сидеть на берегу. Долго-долго. Или — могла бесконечно плыть в нем. Чувствуя, как он меня держит.

Как важно все, что она говорит сейчас. Все — до последнего слова.

— Да?

— Да. Ты — мой океан. Сейчас, когда я чувствую, что я с тобой… я понимаю, что иногда может быть счастье… И человеку дается океан. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Ты — мой океан. Я… растворяюсь в тебе. Ты даже больше, чем океан. Ты понимаешь?

Какая тишина. Какая бесконечная тишина. Бесконечная. Тишина — это и есть Ксата. Это высшее счастье — бесконечность. И можно уплыть в эту бесконечность — вместе с ней.

Лица, жадно ищущие его одобрения, освеженные серым воздухом раннего утра, выравнивались в шеренгу — желтые, совсем светлые, черные, коричневые. Среди лиц было два, Кронго все время возвращался к ним взглядом. Молоденькая африканка, выбившаяся в первый ряд, за ней еще одна. Эта, вторая, — стройная, одетая в новый сарафан. Заметив его внимание, стройная засмеялась и незаметно кивнула подруге. Она была зажата плечами двух барбров.

— Люди, прошу два шага назад… — Мулельге поднял ладони, отодвигая этим жестом ждущих. — Сегодня всех не сможем просмотреть… Примем назад, люди… Осадите назад, немножко осадите назад…

Первая линия чуть качнулась. Ассоло, изгибаясь и семеня, провел по внутреннему двору сивую кобылу Бету — одну из самых смирных лошадей. В облике неподвижной конюшни, внутреннего двора, на котором жокеи обычно прогуливали лошадей перед скачками, произошли изменения. Это было похоже на лагерь. Раздавались выкрики. Худой африканец в лохмотьях называл по списку номера. У ворот стояла очередь.