Проезжая мимо, Иссерли окидывала стопщика прямым взглядом, дабы проверить первое свое впечатление, полностью увериться, что воображение ее не раздуло его достоинства.

И если он действительно отвечал стандартам, останавливалась и подсаживала его.

Иссерли занималась этим уже не один год. Едва ли не каждый день она выводила свою помятую красную «тойоту короллу» на А-9 и приступала к патрулированию. И даже когда ей везло на встречи и самооценка ее повышалась, Иссерли не давала покоя мысль, что последний подобранный ею попутчик может оказаться — задним числом — и последним из по-настоящему приемлемых, что, быть может, в дальнейшем никто сравняться с ним не сумеет.

По правде сказать, занятие это сопровождалось возбуждающим трепетом, без которого она уже не способна была обходиться. Рядом с ней могло сидеть какое-нибудь великолепное животное, совершенно уверенное, что оно затащит ее к себе домой, а Иссерли уже помышляла о следующем. Даже любуясь им, скользя глазами по округлостям его мускулистых плеч или по выпиравшей из-под футболки груди, смакуя мысль о том, как роскошно он будет выглядеть голым, она краем глаза поглядывала на обочину — просто на случай, если оттуда ее поманит к себе клиент намного лучше.

Нынешний день начался неудачно.

Еще не добравшись до шоссе, переезжая железнодорожные пути по эстакаде, находящейся у коматозной деревушки Ферн, она услышала, как что-то дребезжит над колесом с пассажирской стороны. Вслушалась, задерживая дыхание и гадая, что оно пытается сказать ей на своем мудреном иностранном языке. Был ли этот дребезг мольбой о помощи? Мгновенным ропотом? Дружеским предостережением? И продолжала вслушиваться, пытаясь представить, как вообще могла бы машина давать водителю понять, что ей требуется.

Красная «королла» не была лучшей из машин, какими когда-либо управляла Иссерли, и особенно скучала она по серому универсалу «ниссан», на котором осваивала искусство вождения. Он подчинялся ей тихо и спокойно, почти не шумел, и места у него сзади было предостаточно — хоть койку ставь. Однако проездила Иссерли на нем всего лишь год, а потом его пришлось отправить на автомобильное кладбище.

С тех пор она попробовала пару машин, однако они были меньше, а необходимые, сделанные на заказ и перенесенные с «ниссана» приспособления приживались в них плохо и доставляли ей немало хлопот. Вот эта красная «королла» слушалась Иссерли неохотно и временами капризничала. Нет, она, конечно, стремилась стать хорошей машиной, но у нее не получалось.

Всего в нескольких сотнях метров от пересечения с шоссе по обочине неторопливо вышагивал, подняв вверх голосующий большой палец, густоволосый юнец. Иссерли прибавила скорость, миновала его, и он лениво вскинул руку вверх, выпростав из кулака еще два пальца. Он знал ее в лицо, смутно, и она знала его, тоже смутно. Оба были местными жителями, хотя встречались только в мгновения вроде этого. Иссерли взяла себе за правило: от местных держаться подальше. Свернув в Килдари на А-9, она взглянула на часы приборной доски. Дни удлинялись быстро: всего 8:24, а солнце уже оторвалось от края земли. Небо отливало цветом в синяк, плотски-розовые облачка, плывшие за чисто белыми кучевыми, говорили, что день предстоит холодный и ясный. Снег не выпадет, однако иней будет искриться еще не один час, а ночь опустится на землю задолго до того, как воздух успеет согреться.

Если взглянуть с точки зрения работы Иссерли, ясный день вроде этого был хорош для безопасной езды, но нехорош в смысле стопщиков. Лишь на редкость закаленные экземпляры способны выходить в такой день на дорогу в рубашках с короткими рукавами, дабы показать, какие они крепыши, большинство же их будет укрыто пальто и слоями шерсти, которые затруднят для нее их оценку. Даже изможденный человек может, напялив достаточное число одежек, сойти за качка.

Машин в зеркальце заднего вида не наблюдалось, и она разрешила себе плестись по шоссе на скорости 40 миль в час, в частности, и для того, чтобы проверить, как обстоят дела с дребезжанием. Похоже, источник его сам себя починил. Конечно, думать так означало принимать желаемое за действительное, и все же, после ночи, наполненной томительной болью, дурными видениями и прерывистым сном, мысль эта была ей приятна.

Она старательно и глубоко дышала сквозь узкие, маленькие, почти не пропускавшие воздух ноздри. Воздух был свеж, морозен и слегка пьянил, точно подаваемый сквозь маску чистый кислород или эфир. Сознание ее колебалось на перепутье двух дорог: одна вела к сверхактивному бодрствованию, другая назад, ко сну. И Иссерли знала, какую оно, скорее всего, изберет, если ему вскоре не подвернется и не встряхнет его возможность наступательных действий.

Она уже проехала несколько мест, на которых обычно стояли голосующие, и ни одного не увидела. Только дорогу и широкий, пустой простор.

Три-четыре капли прибредшего невесть откуда дождя упали на ветровое стекло, и дворники размазали их, обратив в нечистые одноцветные радуги, лишившие ее возможности ясно видеть дорогу. Иссерли пустила на стекло струйку воды из скрытой в капоте бутылки, и ей показалось, что прошло бесконечно долгое время, прежде чем мир снова расчистился перед ней. Почему-то операция эта сильно утомила ее: как будто она использовала не воду, а некую жизненно важную влагу собственного организма.

Иссерли попыталась заглянуть в будущее, увидеть себя уже остановившей где-то машину, в которой с ней рядом сидел крепкий, молодой автостопщик; представить, как она тяжело дышит, прижимаясь к нему, как гладит его по волосам и обхватывает за поясницу, чтобы придать ему необходимую позу. Однако фантазии этой оказалось не достаточно, чтобы помешать векам слипаться.