Во время заточения в доме для душевнобольных у меня состоялась встреча с двумя врачами. Она проходила в особой палате, которую правильнее назвать камерой, когда двое мужчин сидели напротив меня за столом, прикрученном болтами к полу. Они держали в руках отчет Криса о моем детстве, точнее, об одном случае, который произошел со мной летом 1963 года. Я не стану говорить, что это — выдумка чистой воды; это нечто совсем другое, куда более тонкое манипулирование фактами; полуправда, которую невозможно опровергнуть категорически. Врачи представили мне жестокий отчет так, словно считали его чистой правдой, и спросили, что я о нем думаю. Боясь бессрочного заточения в сумасшедшем доме и осознавая всю важность своего ответа, я, в свою очередь, попросила дать мне ручку и бумагу. Ты должен понимать, что, попав в заточение, я пребывала в шоке. Вокруг меня царило безумие, подлинное безумие. Я была в ужасе. Я не знала, выйду ли когда-нибудь оттуда. Эти врачи стали для меня прокурорами, судьями и палачами. Я сомневалась в том, что смогу говорить связно. Я начала путать английские и шведские слова. И вместо того, чтобы бессвязно лепетать нечто невразумительное, я предложила им альтернативу. Я напишу о том, что случилось в 1963 году, не расскажу, а именно напишу, и тогда они сами смогут судить, имел ли тот давний случай какое-либо отношение к нынешней ситуации.

У тебя в руках письменные показания, которые я представила им в ту ночь. Врачи вернули их мне по моей же просьбе, когда выписывали меня из клиники. Полагаю, в своих архивах они сохранили их фотокопию на случай, если тебе захочется проверить правдивость моих слов. Хотя, не исключено, это и есть фотокопия…

Да, так и есть. Я не заметила этого раньше; мне они вернули как раз копию, а оригинал оставили у себя.

Мы с тобой никогда особенно не обсуждали мое детство. Ты ни разу не видел своего деда. Твоя бабушка уже умерла. В каком-то смысле она всегда оставалась для тебя абстрактной фигурой из далекого прошлого. Уже из одного этого ты можешь заключить, что мое детство не было счастливым. Но это неправда — счастье было, его было много и на протяжении многих лет. И в глубине души я так и осталась деревенской девчонкой с незатейливыми вкусами и любовью к жизни на природе. Мою жизнь нельзя назвать полной страданий и невзгод.

Но летом 1963 года произошло одно событие, которое изменило течение моей жизни, перевернуло ее с ног на голову и сломало, сделав меня чужой в собственной семье. И теперь это событие стараются извратить, дабы враги могли поместить меня в сумасшедший дом. Чтобы защититься, у меня нет другого выхода, кроме как выложить перед тобой свое прошлое. Мои враги изобрели столь злонамеренную версию случившегося, что она заставит тебя изменить отношение ко мне, если ты услышишь ее. А когда у тебя появятся свои дети, ты ни за что не оставишь их наедине со мной.

***

Я просто не мог вообразить себе события столь ужасного, что оно способно коренным образом изменить мое отношение к матери, не говоря уже о том, что оно заставило бы меня усомниться в ее способности приглядывать за моими детьми. Однако я вынужден был признать, что и впрямь знаю о ее детстве очень мало. В частности, я не мог припомнить каких-либо особенных упоминаний о лете 1963 года. Я с некоторой тревогой и опаской раскрыл папку. Внутри, поверх страниц, исписанных рукой матери, лежало ее же пояснительное письмо.

— Ты хочешь, чтобы я прочел это прямо сейчас?

Мать кивнула:

— Время пришло.

***

Глубокоуважаемые доктора!

Быть может, вы спрашиваете себя, почему я пишу по-английски, а не по-шведски. Просто за годы жизни за границей мой письменный английский стал лучше, а шведский я почти забыла. Шведскую систему образования я покинула в возрасте шестнадцати лет, а за время жизни в Лондоне своим родным языком мне пользоваться практически не приходилось. Напротив, я усердно работала над улучшением своего английского, для чего воспользовалась лучшими произведениями мировой литературы. Но использование английского языка не означает, что я выражаю протест против Швеции или питаю иные недружелюбные чувства к своей родине.

Прошу занести в протокол, что я не имею никакого желания обсуждать свои детские годы. Это сделано для того, чтобы цинично отвлечь внимание от реальных преступлений, совершенных на самом деле. Между событиями прошлого и настоящего нет никакой связи, но я готова допустить, что мои опровержения лишь заставят вас поверить в то, что она все-таки существует.

Мои враги описали события, случившиеся летом 1963 года. Они надеются держать меня в сумасшедшем доме, пока я не откажусь от выдвинутых против них обвинений или пока эти обвинения не утратят юридическую силу вследствие того, что меня сочтут недееспособной. Я признаю', что отдельные фрагменты изложенных ими событий действительно имели место. Я не могу утверждать, что все это — ложь от начала до конца. В случае начала расследования вы сами убедитесь в том, что фон случившегося — место, время и действующих лиц — они обрисовали правильно. Однако как я не стану утверждать, что подружилась с человеком, который протиснулся мимо меня в переполненном вагоне метро, только потому, что наши плечи соприкоснулись, их версия также не может претендовать на правду только из-за того, что имеет некоторое сходство с реальными событиями.

То, что вы сейчас прочтете, — правдивое изложение произошедших событий. Тем не менее все это — воспоминания более чем пятидесятилетней давности, и я, естественно, не могу помнить всего, что говорилось тогда, слово в слово. Следовательно, вы можете прийти к выводу, что эти диалоги являются вымышленными и, соответственно, усомнитесь в правдивости всех моих показаний. Я заранее согласна с тем, что приведенные мною реплики передают лишь общий смысл разговоров, поскольку точные слова по прошествии стольких лет утрачены навсегда, как и некоторые из тех людей, кто их произносил.

Искренне ваша,

Тильда

***

Правда о ферме

Наша ферма ничем не отличалась от тысяч таких же по всей Швеции. Она была удаленной и прекрасной. Ближайший город находился в двадцати километрах от нас. Когда я была еще ребенком, звук проезжавшего мимо автомобиля был настолько необычен, что заставлял меня выбегать наружу. Телевизора у нас не было. Мы никуда не выезжали. Леса, озера и поля — вот единственный пейзаж, который я знала.