Но он не хотел закрываться, и ему пришлось признать, что он боялся уезжать. Его пикап был припаркован на заднем дворе, за которым начиналась пустыня, а лампочка там уже давно перегорела.

Закусочную окружала тьма.

Он мог позвонить Джейси, изобрести какой-нибудь предлог и попросить ее подъехать и встретиться с ним здесь. Но она, наверное, уже приняла душ и легла в постель.

К тому же он ведь не был трусишкой, который просит жену спасти его от чудовища, не правда ли? Бьюфорд поймал себя на том, что думает о Мануэле Торресе и о животных, лежавших в овраге, из которых была высосана кровь. Овраг был всего метрах в двадцати от его закусочной. Отставной морпех знал, что полиция тщательно обыскала этот район, но знал он и о том, что ничего не было найдено. Бьюфорд представил овраг ночью – огромная черная рана, рассекающая пустыню, его дно, невидимое во мгле; он представил себе верхний край оврага, увидел белую руку, тянущуюся из темноты, она ухватилась за край обрыва, и он увидел, как вампир подтянулся и выбрался наверх.

Вампир. Господи Иисусе – он превращался в трусливую старушонку. Что, черт побери, с ним происходит? Ему нужно забыть обо всем этом дерьме, закрыть закусочную и везти свою задницу домой.

Но, стоя рядом с грилем, Бьюфорд услышал шелест в зарослях полыни снаружи, потом заскрипел гравий, и он снова уставился на темный квадрат гриля, не решаясь поднять глаза и не зная, когда наберется достаточно храбрости, чтобы покинуть закусочную и поехать домой.

После ужина Рич помог Анне с правописанием слов, написанных на карточках. Ее класс изучал существительные, оканчивающиеся на шипящие: чуткий камыш, полная тишь, острый нож, летучая мышь. Девочка все их запомнила и правильно писала, кроме «летучей мыши» – она уже два раза ошибалась на этом слове. Причем, если карточки шли в одном и том же порядке, девочка писала верно оба слова, но стоило перемешать карточки, и она снова ошибалась.

Они прекратили занятия через пятнадцать минут, когда Рич почувствовал, что дочь уже не может сосредоточиться, и разрешил ей посмотреть телевизор, перед тем как отправиться спать. Они оба сидели рядом на диване. Через несколько минут вошла Кори. Рич думал, что она была чем-то занята на кухне, но жена вошла из коридора.

Она встала перед экраном телевизора и сказала:

– Вот. Я хочу, чтобы это было напечатано в газете.

Она бросила две скрепленные вместе страницы на кофейный столик.

Рич взял их, посмотрел на первую и отрицательно покачал головой.

– Не могу.

– Что?

– Шучу, – сказал он и поднял руки, как бы сдаваясь. – Просто шучу. – Прочитал текст. – Пикник для сбора пожертвований для церкви Уиллера… Нам ведь не нужно туда идти, не правда ли?

– Я пойду. Анна пойдет. – Жена холодно посмотрела на Рича. – Я буду благодарна, если ты пойдешь с нами.

Рич бросил листы на стол.

– Я постараюсь.

– Это для благой цели.

– Да, – сказал он. – Верно. Ты не могла бы немного отойти? Ты закрываешь экран.

Кори поджала губы.

– Анна, – сказала она, – я думаю, что тебе пора в кровать.

– Но передача еще не кончилась!

Рич похлопал девочку по ноге.

– Слушайся свою маму, – сказал он.

Девочка колебалась.

– Анна! – повторила Кори.

– А может, сказку?..

– Мне казалось, ты говорила мне, что ты уже слишком взрослая для сказок на ночь.

– Я уже больше не слишком взрослая.

Рич посмотрела на дочку, но та отвела глаза. Тогда он посмотрел на Кори. Жена нахмурилась.

– Ты боишься идти спать одна? В этом дело? У тебя были плохие сны? Мы можем оставить включенным свет.

Девочка уверенно покачала головой. Как-то уж слишком уверенно.

– Все в порядке, милая, – мягко сказала Кори. – Мы здесь, чтобы защищать тебя.

– Я не боюсь! – Анна отстранилась от отца, спрыгнула с дивана и вышла из комнаты.

Рич и Кори посмотрели друг на друга. Злость, надвигавшаяся ссора – все это исчезло, и все, что они видели на лицах друг друга, была забота об их дочери.

Рич встал.

– Я выясню, в чем дело.

– Нет, это сделаю я, – сказала Кори.

Он пошел вслед за ней по коридору.

– Мы оба выясним.

Эм Хьюэтт сидел, уставившись в дуло пистолета со взведенным курком, как ему казалось, несколько часов, и все же отвел ствол от своего лица. Медленно снял курок со взвода и положил пистолет на стол перед собой. Его ладони вспотели; пот струился по лбу, щипал глаза и капал с кончика носа.

Он действительно планировал застрелиться, вышибить себе мозги, но в последнюю минуту что-то его от этого удержало: ощущение… нет, знание, что следует принести свою жизнь в жертву каким-то иным способом. Донна собирается в полицию, он в этом не сомневался. Она упаковала всю свою одежду и вещи и забрала Дон с собой; сейчас они, вероятно, в участке, рассказывают о нем со всеми подробностями, чтобы он выглядел каким-то больным извращенцем.

А может быть, нет?

Если Донна планировала подать на него в суд, копы уже приехали бы к нему, или взяли бы его в магазине, или, по крайней мере, поджидали бы у дома, пока он туда вернется. Кроме того, зачем Донна упаковала всю свою одежду, если она собиралась его сдать? У нее с Дон не было бы причины подыскивать какое-то другое жилье, если бы он оказался за решеткой.

Возможно, они не пошли в полицию. Может быть, просто сбежали?

Эм вышел из кухни и через гостиную достиг спальни Дон. В ушах у него звенело. Облокотившись на дверной проем и не желая нарушать неприкосновенность жилища дочери, хотя она и ушла из дома, он осмотрел комнату девушки. Она забрала свою одежду и книги. Она взяла своего плюшевого Винни-Пуха. Она забрала свои школьные фотографии, которые приклеила клейкой лентой к зеркалу комода, а также свой старый транзисторный приемник. Но оставила свой аудиоплеер, и картину с единорогом, и фотокамеру.