Шрифт:
– Сделайте одолжение. А дорогу вы знаете?
– Дорога пока большая. Да он где-нибудь догонит…
Мы пошли в темноту… Назади тявкнула собака; оглянувшись, я увидел в темноте два-три огня деревни, которая скоро скрылась из виду.
IV
Ночь была беззвездная, тихая. Горизонт еще выделялся где-то неясной чертой, блуждающей под облаками, но ниже клубилась лишь густая мгла, бесконечная, неопределенная, без форм и очертаний…
Мы довольно долго шли молча. Странник то и дело робко вздыхал и старался подавить кашель.
– Автономова-то не видно… – говорил он по временам и беспомощно вглядывался в темную ночь.
– Мы-то его не видим… Он нас видит, небось, – сказал Андрей Иванович зловеще и значительно.
Дорога казалась какой-то смутной полоской, точно мост, кинутый через пропасть… Все кругом было черно и смутно. Была или нет светлая полоска на горизонте? Теперь от нее нет и следов. Неужели так еще недавно мы были в шумной избе, среди смеха и говора?.. Будет ли конец этой ночи, этому полю? Подвинулись мы вперед, или это только дорога уходит у нас из-под ног, точно бесконечная лента, а мы все толчемся на месте, в этом заколдованном клочке темноты? И невольная робкая радость зарождалась в душе, когда впереди начинал вдруг тихо журчать невидимый ручей, когда это журчание усиливалось и потом замирало сзади, за нами, или ветер, внезапно поднявшись, шевелил чуть заметные кусты ивняка в стороне от дороги и потом опадал, указывая, что мы их миновали…
– Ну, и ночка выдалась, – сказал Андрей Иванович, против своего обыкновения, тихо. – Дурак и тот, кого в этакие ночи нелегкая носит по дорогам. И чего, спрашивается, нужно нам? Поработал день, отдохнул, чаю попил, богу помолился, – спать. Нет, не нравится, вишь… давай по дорогам шататься. Это нам благоприятнее. Ноне, вот уж полночи, а мы и лба не перекрестили. Молельщики!..
Я не ответил. В голове Андрея Ивановича, очевидно, продолжали тянуться покаянные мысли.
– Мало нас бабы учут, – сказал он мрачно… – Не живется нам дома. А чего бы, кажись, и надо…
– А что, Автономова-то не видно? – раздался опять тоскливый голос маленького странника.
– Нет, не видать, – буркнул Андрей Иванович.
– Беда моя, – сказал странник в глубокой тоске. – Бросил меня мой покровитель.
В его голосе было столько отчаяния, что мы оба невольно стали глядеть вперед, стараясь разыскать потерянного Автономова. Вдруг, довольно далеко в стороне, что-то стукнуло, – точно доска на дырявом мостике под чьей-то ногой.
– Там он! – сказал Андрей Иванович. – Влево пошел.
– Надо полагать, дорога повернула.
Действительно, невдалеке дорога раздвоилась. Мы тоже пошли влево. Иван Иванович вздохнул с облегчением.
– Да что ты сокрушаешься? – спросил Андрей Иванович. – Что он тебе, брат, что ли? Вот невидаль, с позволения сказать.
– Пуще брата. Без него должен пропасть: потому, собственно, просить не умею. А в нашем состоянии без этого – прямо погибель…
– Зачем же таскаешься?
Странник помолчал, как будто ему трудно было ответить на вопрос.
– Приюту ищу. Куда-нибудь в монастырь… С младых лет приважен к монастырской жизни.
– Так и жил бы в монастыре.
– Слабость имею… – чуть слышно и застенчиво сказал Иван Иванович…
– Пьешь, небось, горькую…
– То-то вот. Испорчен с младых лет.
– Порча!.. Все, небось, бес виноват…
– Бес, говорите… Оно конечно… Прежде, когда в народе крепость была… ему много работы было: который, например, скажем, подвижник неослабного житья… Въяве видели… И то подумайте, состязались все-таки… А ныне, слабость наша… Нынче такая в народе преклонность.
– Д-да… – согласился Андрей Иванович. – Нынче уж и нечистому много легче… Житье ему с нами, ей-богу. Лежи, миляга, на печке… Сами к тебе придем, друг друга приведем… Принимай только…
Странник глубоко вздохнул…
– Ах, как вы это верно говорите!.. – сказал он печально. – Вот о себе скажу, – зашептал он, будто не желая, чтобы его слова слышал кто-то там, в темноте ночи, в стороне от дороги: – от кого погибаю? От родной матери да от отца-настоятеля.
– Ну-у? – изумился Андрей Иванович, тоже тихо.
– Верно!.. Грешно, конечно, родительницу-покойницу осуждать, царствие ей небесное (он снял шляпенку и перекрестился), а все думаю: отдай она меня в ремесло, – может, человек был бы, как и прочие… Нет. Легкого хлеба своему дитяти захотела, прости ее господи…
– Ну, ну? – поощрил Андрей Иванович.
– Именно-с… – продолжал Иван Иванович печально, – в прежние времена, пишут вот в книгах, родители всячески противились, отроки тайно в кельи уходили для подвига… А моя родительница сама своими руками меня в монастырь предоставила: может, дескать, даже во дьячки произойти.