— Один-одинешенек? — услышал он женский голос.

Он долго не открывал глаз. Может, если он не видит ее, то и она его не видит? Такое крохотное желание, но и оно не сбылось. Он открыл глаза.

— Точно, — сказал он. — Точно.

Это была та самая, в зеленом платье. Крашеные темно-рыжие волосы, белое от пудры лицо — и тоже пьяна. Ее качнуло, и она наклонилась над столом, демонстрируя ему ложбинку между колышущихся грудей.

— Можно присесть?

Он что-то промычал в ответ, и она уселась напротив него.

— Я говорю, ужасно жаркое лето, да? — она пыталась завести светскую беседу.

Он посмотрел на нее, сможет ли она прижиться в его уютном мирке. Вряд ли. Во-первых, уж слишком ее много, а во-вторых, она не так проста, как кажется.

— Точно, — сказал он.

— Ты, кажется, не очень разговорчив, а?

— Видимо.

Теперь с уединением в кабинке можно было проститься навсегда.

Женщина его ничуть не интересовала, но он спросил:

— Как тебя зовут?

Она улыбнулась: он обратил на нее внимание.

— Эстелла. Ничего имечко, а? Мать всем нам подобрала имена. Сестру назвала мою Антеей, а брата Дрейком. Дрейк — неплохое имя для мужчины, тебе не кажется? Девочек у него хоть отбавляй, у моего братца. А тебя как зовут?

— Уиллард, — ответил он, удивляясь, что назвал свое настоящее имя. — Джим Уиллард.

— Тоже ничего. Настоящее английское имя. Мне вообще кажется, что английские имена такие красивые. Сама-то я испанка. Жажда просто замучила. Позову-ка я тебе официанта.

Официант, по-видимому, знал ее. Появилась выпивка.

— То, что доктор прописал, — она улыбнулась ему, и ее нога под столом коснулась его ноги.

Он тут же подобрал свои ноги под стул. Ее это ничуть не обескуражило. Она сделала большой глоток:

— Ты из Нью-Йорка?

Он отрицательно покачал головой и сунул указательный палец в полупустой стакан.

— Ты вроде говоришь, как южанин. Ты не с юга?

— Точно, — он вытащил палец из стакана. — Я с юга.

— Должно быть, хорошо там, на юге? Всегда хотела жить в Майами, но никак отсюда не уехать. Все мои друзья здесь, не бросать же их. Знаешь, у меня как-то был друг, мужчина, хочу я сказать, — она улыбнулась чему-то своему, — и зимой он всегда уезжал во Флориду. Однажды он и меня с собой пригласил, и я чуть было не уехала… — она помолчала немного, — Это было десять лет назад.

Голос ее зазвучал печально, но ему не было ее жаль.

— Летом там, наверное, жуть как жарко. Хотя и здесь бывает жарковато. Иногда кажется, что просто умрешь от жары. Ты воевал?

От скуки он зевнул.

— Я был солдатом.

— В мундире ты, наверное, настоящий красавчик? Но слава богу, что она наконец-то закончилась, война.

Он пододвинул свой стакан по столешнице. Ему доставлял удовольствие звук стекла при соприкосновении с трещинками и царапинами. Она смотрела на него — а ему хотелось, чтоб она ушла.

— Что тебя занесло в Нью-Йорк? — спросила она. — И почему напиваешься? У тебя ведь есть все, а ты сидишь здесь один-одинешенек и напиваешься. Хотела бы я поменяться с тобой… Только я не молодая, и не красивая. Жаль, — она тихо заплакала.

— У меня есть все, — сказал он и вздохнул. — У меня есть все, Антея.

Она достала салфетку и высморкалась.

— Так зовут мою сестру. А я Эстелла.

— А твой брат Дрейк.

Она удивленно посмотрела на него:

— Верно. А ты откуда знаешь?

Внезапно он понял, что ему грозит быть втянутым в чужую жизнь — выслушивать признания, слышать имена, которые для него ничего не значат. Он закрыл глаза — может, она исчезнет? Она перестала плакать и вытащила из сумочки маленькое зеркальце. Осторожными движениями припудрила синяки под глазами, убрала зеркальце обратно в сумочку и улыбнулась.

— А ты что сегодня делаешь?

— Не видишь разве? Пью.

— Дурачок! Я хочу сказать, потом. Ты, наверное, остановился в гостинице?

— Я остановился здесь.

— Ничего не выйдет. Они закрываются в четыре.

Тревога. Он не подумал, что будет делать после четырех. Это она виновата. Он сидел тут такой счастливый, слушал себе музыку, а потом заявилась она — и все изменилось. Нужно ему было помочь ей обосноваться. Вместе с ней вернулась реальность, угрожавшая его спокойствию, от нее нужно избавиться.

— Я пойду домой один, — сказал он. — Когда я иду домой, я иду один.

— Вот оно как, — она задумалась, выбирая, и решила изобразить обиду. — Значит, я недостаточно хороша для тебя?