Когда я подхожу к двери, понимаю, что не продумала эту деталь: стучаться и попытаться уладить вопрос по-тихому или ворваться и сделать все грязно, подняв всех на уши.

Боже, с каких пор я стала рассуждать как киллер?

Стучусь, дожидаясь ответа.

— Входи, Мейа. — Доноситься из-за двери радушно. Именно таким тоном волк, притворившийся бабулей, зазывал к себе Красную Шапочку.

Моя рука трясется, когда я поворачиваю ручку двери и толкаю ее. Поборов страх нахожу взглядом Захарию и уговариваю себя мысленно вести себя естественно. Пока что я хочу просто услышать, что он мне скажет, а уже потом кое-что сказать ему самой.

— Боже мой! — Неожиданно восклицает старик, и я напрягаюсь еще сильнее, когда он, объехав журнальный столик, приближается ко мне. — Вот оно! Наконец-то, Мейа! Наконец-то я увидел в этих глазах огонь благородной ненависти!

Кажется, он еще не понял, что именно зажгло этот огонь. Я, превозмогая боль, смотрю на этого улыбчивого ублюдка, который жестом предлагает мне пройти. Мне кажется, что каждое мое движение выдает мои замыслы, но старик как будто не замечает этого.

— Так, моя дорогая, проходи, пожалуйста, проходи. — Он ведет себя так, как если бы был моим дедом. Все называют меня наследницей его крови, думаю, это то же самое, что и дед. — Разговор будет долгим и серьезным, так что я сразу предложу тебе чай… или ты предпочитаешь кофе?

— Не люблю кофе. — Говорю я осипшим голосом. Претворяться перед Кнутом было гораздо проще, чем перед Захарией.

Мысль о том, что именно он отдал приказ об убийстве, не дает мне покоя. Удивительно, что старик заметил мою ненависть прежде меня самой. Теперь, смотря на него долго и пристально, я тоже начинаю понимать, как сильно ненавижу этого циничного, эгоистичного фанатика.

— А знаешь, что? Выпьем-ка мы с тобой вина! У нас ведь есть отличный повод. — Заявляет Захария. Я, дрожа от напряжения, пытаюсь себя успокоить, потому рассматриваю его светлый твидовый костюм с большими пуговицами на пиджаке. — У меня в соседней комнате есть одна бутылка. Я хранил ее для особого случая, думаю сейчас самое время.

— Я принесу. — Слова опережают мысли. Мозг еще не проанализировал сказанное, а я уже иду в смежную комнату, оказываясь в рабочем кабинете Захарии. — Где у вас фужеры?

Он что-то говорит, но я не слушаю, лихорадочно осматривая кабинет в поисках оружия. Открываю дверцы шкафов, подхожу к рабочему столу, начинаю быстро выдвигать ящики. В последнем, под кипой бумаг лежит небольшой пистолет. Еще никогда в жизни я не держала в руках эту дьявольскую штуку. Знание его устройства и принцип действия не облегчают задачу. Боже, прости меня, но я правда решила сделать это. Даже больше, с каждой секундой я понимаю, что хочу сделать это. Хочу увидеть страх в глазах этого человека, услышать его мольбы… Хочу выдавить из него по капле все то, что испытали перед смертью мои близкие.

Меня это неприятно удивляет: за какие-то несколько минут я стала кровожаднее всех законников вместе взятых.

— Ну так что там? Нашла? — В комнату въезжает на своей каталке Захария, и я едва успеваю затолкать пистолет за пояс брюк, прикрывая его рубашкой.

— Прости, я просто… увидела фотографию. — Говорю я, натыкаясь взглядом на черно-белое фото в рамке. Там запечатлен он, такой же бородатый и морщинистый, в компании множества людей. Ни одно лицо не кажется мне знакомым. — Она выглядит такой старой…

Я спотыкаюсь, поднимая глаза на старика. Спросить, какого она года? И жив ли кто-нибудь из этих людей, помимо него?

— Да. Давно это было. — Усмехается в свою бороду наставник, подъезжая к серванту. — Вот она, родимая. А бокалы вон там… вверху, я бы и не достал… отлично.

Держа фужеры, я выхожу вслед за Захарией, думая над тем, какого черта тут происходит. Он же не мой дедушка, так? Вероятно, нас разделяют даже не два и не три поколения. Но как…

Шок от осознания еще одной правды, так тщательно от меня скрываемой, сбивает с толку. На мгновение я даже забываю о пистолете и намерениях, которые припрятала с такой же «тщательностью», с какой и оружие. Боже, мне кажется, что он уже обо всем догадался.

Мои руки дрожат, когда я ставлю фужеры на журнальный столик. Пытаюсь оправдать такое поведение волнением перед «серьезным» разговором. Думаю, мне это удается, потому что старик понимающе улыбается и открывает бутылку.

— Ну давай! — Мы чокаемся, я по привычке бормочу «чин-чин». — Отличное вино!

Я с ним не согласна: подавляя рвотный рефлекс, глотаю этот уксус. Похоже, бутыль стояла там не один десяток лет.

— Что ж… — Он причмокивает, словно напиток действительно пришелся ему по вкусу. — Ты же знаешь, для чего я тебя позвал. Не только потому, что очень беспокоюсь о тебе… твоя трагедия поразила меня в самое сердце, и я даже не представляю, каково пришлось тебе, родная… но ты хорошо держишься. Как и сказал Кнут, ты сильная, как и все крови Ойге. И я сегодня наконец-то увидел то, что так хотел увидеть. — Он подливает в бокалы вина. — Заглянув в твои глаза сегодня, я понял, что ты готова, Мейа. И я бы настаивал на твоем незамедлительном практическом обучении, если бы не эта новость, донесенная до меня твоим беспокойным братом. Удивительно, по правде говоря, я не ожидал… я имею ввиду, не ожидал, что твоим выбором окажется именно Иуда. Пойми, после того, в каком состоянии я его нашел, мне казалось, этот мальчик никогда не придет в норму. Он был диким, никого к себе не подпускал… не подпускает и поныне, и то, что ты смогла до него достучаться… — Он многозначительно приподнял бокал, одним глотком его осушая. — В вашу честь, Мейа Ойге.

Я — Арье, ублюдок. И совсем скоро это докажу.

— Я одобряю. Да. — Кивнул старик сам себе. — Самое главное для меня, Мейа, как ты уже могла понять, не уничтожение вампиров, а возрождение людской расы. И эта задача лежит на нас, на чистокровных. Я боялся, что по молодости ты можешь не понять всю тяжесть и ответственность уготовленной тебе судьбы. Но вижу, ты отлично соображаешь, раз уж мы с тобой говорим о твоем браке. Да, я его одобряю. Между местью и заключением нового союза между чистокровными, я всегда выберу второе. И я очень рад, что ты сама сделала этот выбор, так как принуждать тебя к чему-либо… тем более к браку с немилым тебе человеком, противоестественно и неприемлемо для меня. И я рад, что вы с Иудой нашли общий язык. Я переживал о нем все это время, как о собственном сыне, он дорог мне… но за все это время я не смог ему помочь, как бы ни старался. Да, исцелять — это работа женщины, но никак не такого старого инвалида, как я. — Захария рассмеялся собственной шутке, а я покривила губы, словно только что лизнула лимон. — Теперь он в надежных руках, так что я совершенно не волнуюсь за него. И, конечно, я хочу, чтобы ты обращалась ко мне по любому поводу… знаешь, если возникнут какие-нибудь вопросы… Понимаю, ты считаешь меня еще чужим человеком, но мы — одна кровь, и я буду рад помочь тебе советом.