Ох ты мне, подумал купец, оглядываясь, это оттуда, значит? Опираясь на посох, поковылял быстрее. Мимо пронесся еще один индус, в чалме и развевающихся на ветру одеждах. Бежал он, тяжело дыша, колыхаясь могучим животом, но довольно резво. В руках держал объемистый холщевый мешок. Еще один мужчина, крупный, похожий на воина, проломился через кусты чуть поодаль. Афанасий захромал быстрее, одной рукой усердно орудуя палкой, другую прижимая к разболевшемуся боку.

За спиной послышался неясный гул, затем топот босых ног по мягкой листве, тревожные крики, треск ломаемых ветвей и глухие удары в землю, будто спятивший великан бил по ней тяжелой кувалдой. Эти звуки были непонятны и оттого страшны особенно.

Задыхающегося Афанасия догнали еще несколько человек. Высокий мужчина в остроконечной шапке и с копьем в руке подгонял двух семенящих женщин. Одна держала за руку испуганного ребенка лет десяти. У другой ребенок был привязан за спиной платком, совсем маленький, годика два, не больше. Он улыбнулся Афанасию и, показав на него толстым пальчиком, заагукал. Прежде чем купец успел что-то сообразить, густая растительность скрыла малыша из виду. Потом его захлестнула разномастная, тяжело пахнущая маслами сандалового дерева и страхом толпа. Закрутила, понесла, заражая общим безумием.

Его толкнули, наступили на ногу. Палка, о которую споткнулся дородный увалень, вылетела из рук и затерялась в высокой траве. Чей-то мешок больно зацепил ноющий бок, кто-то наступил на ногу. Его снова толкнули, и если б не богатырское сложение, то скорее всего сбили бы с ног и затоптали.

Мужчин в толпе почти не было, похоже, они растворились в лесу раньше. Женщины и дети по большей части. Несколько стариков. Все они бежали, не разбирая дороги, выпучив глаза и раскрыв рты в тщетной попытке охладить рвущиеся легкие знойным воздухом.

Наконец ему удалось разминуться с толпой. Опершись о дерево, купец согнулся в три погибели, пережидая боль, несколько раз глубоко вздохнул и выдохнул. И снова поковылял прочь от надвигающегося грохота, чувствуя, как трясется земля. Да кто ж так ее сотрясать может-то?

Впереди замаячили чьи-то спины. Неужели и он смог догнать кого-то из деревенских, удивился Афанасий. А, конечно, старики и старухи. Они брели плотной группой, опираясь на клюки, поддерживая друг друга, не давая упасть. Вот молодцы, подумал купец, эти-то своих не бросают, но держаться возле них точно не стоит, таким старым нипочем не убежать. Он взял чуть правее, обходя группу по дуге. В конце концов, это не его война, не его народ и от местных дел лучше держаться…

Перед ним с треском обрушилось деревце. Иные затрясли листвой, согнулись, застонали. Пригибая их к земле, втаптывая в почву кусты в рост человека, на прогалину вышел слон. Уши прижаты к голове, хобот свернут в кольцо, маленькие глазки смотрят исподлобья зло и тупо. К каждому бивню зверя привязан длинный, кривой меч без рукоятки. На спине поверх попоны – обшитая медью башенка, в которой – пятеро или шестеро хорасанцев, вооруженные кто самопалами [1] , кто короткими саблями. Еще один, возница, сидел на загривке зверя, сжимая в руке похожий на короткий багор посох, заточенный, с крюком у основания наконечника. Им он колол зверя в шею, заставляя поворачиваться в нужную сторону.

Увидев Афанасия, слон замер, подняв ногу для следующего шага, да так и не опустив. То ли с испугу, то ли просто от неожиданности. Башенка на его спине качнулась. Хорасанцы повалились друг на друга, хватаясь за борта и крича. На землю посыпалось выпущенное из рук оружие. Один воин, разодетый как павлин, перевалился через борт, скатился вниз, с треском ломая ветки. Дернулся и затих. Слон поставил ногу на землю, башенка снова качнулась. Воины внутри нее взвыли. Возница тоже закричал, колотя пятками по ушам слона и тыкая ему прямо в темя острие своего багра. Слон закрутился на месте. Массивная серая нога придавила барахтающегося в траве вельможу. Раздался пронзительный крик. Перекрывая его, грохнул выстрел. Пуля вздыбила землю возле ног купца. Башенку заволокло сизым пороховым дымом. Слон поднял к небу хобот и издал тот самый рев, что тверич принял за голос боевого рога.

Афанасий метнулся в сторону, под сень деревьев. Еще одна пуля ободрала кору возле самого его лица. Хищно прошелестели над головой несколько стрел. Затопотал слон, усмиренный и пущенный по его следу. Затрещали подминаемые чудовищным весом зверя кусты.

Купец нырнул под поваленный ствол, перекатился, вскочил, протиснулся сквозь рощицу тянущихся из одного корневища деревьев. Скатился по склону неглубокого овражка, с ужасом слушая, как трещит, погибая под ногами слона, та самая рощица. Вскарабкавшись на склон, стремглав проскочил через еще одну рощицу. Прижался спиной к стволу дерева толщиной в восемь обхватов, прислушался. Вроде, отстали. Не отважились пускать слона в такой густой лес с оврагами? Или просто решили не связываться? С чего бы? Для слона лес – место привычное, да и товарищ их пострадал сильно, если зверь его и вовсе насмерть не затоптал. Почему отстали-то? А, вот оно что!

Сквозь густые кусты он разглядел двигающихся плотной цепью загонщиков. В основном, хорасанцы в блестящих на солнце медных панцирях. Скорее не для защиты, а чтобы издалека отличаться от местных. В руках короткие копья, которыми они то и дело ударяли себя по нагрудникам чуть ли не с колокольным звоном.

Вкупе со слонами, с которых отлично видно беглецов в густой растительности, – загон по всем правилам. Потому воины на слоне рассудили, что и он общей участи не избежит, попадет в загон, а уж там они его найдут и поквитаются. А даже если и не поквитаются, ничего хорошего загнанным в такой охоте все равно не светит.