После этого он еще не раз удивлял Гришу подобными же выходками.

Увидит, например, в окне первого этажа праздного, задумчиво ковыряющего в носу жителя и вдруг остановится, свирепо грозя пальцем и всячески показывая, чтобы тот немедленно прекратил свое предосудительное занятие. Житель оторопело оставлял свой нос в покое, некоторое время с изумлением глядел на студента, а потом начинал яростно грозить кулаком.

Пересмеивающимся на улице модисткам Барятин бросал мимоходом:

— А вы всё радуетесь?

— Ну что ж! — задорно кричали девицы, смеясь еще громче; они вовсе были не прочь перекинуться острым словом с пригожим студентом.

— Сказано: «Девы, спешите счастье найти», а вы что делаете? Провороните счастье!

Поравнявшись с дородной женщиной и сразу догадавшись по малиновым ее щекам, что она только что из бани, он кричал:

— С легким паром, тетенька!

Такое мальчишеское, безудержно и беспричинно жизнерадостное поведение иногда казалось Шумову просто глуповатым.

Тем не менее Барятин нравился ему все больше.

Выходки его, в сущности безобидные, никому не мешали, а товарищем он, видимо, был хорошим.

Гриша скоро в этом убедился.

Прошло недели две, и он открыл, что лучше всего заниматься «распространением передовой студенческой прессы» на вокзалах. Там люди торопливые и деловитые: покупая к отходу поезда журнал, внимательно смотрят на обложку, где обозначена цена, и, чтобы не возиться со сдачей, предпочитают платить ровно пятнадцать копеек, причем больше почтовыми марками, на обороте которых значилось: «Имеет хождение наряду со звонкой монетой». Это было новшество военных лет.

После вокзалов Гриша заходил иногда в магазины.

Однажды в Гостином дворе он заметил Ирину Сурмонину. Она стояла у прилавка и рассматривала лежавший у ней на ладони крохотный фигурный флакончик. Галантный, весь разутюженный приказчик, почтительно склонившись, убеждал ее в чем-то.

Гриша прошел мимо, понадеявшись, что она его не заметит.

Но она заметила:

— Вот, значит, чем вы занимаетесь, Григорий Шумов!

— Да, вот, значит, чем я занимаюсь.

— Что же вы мне не предложите журнал?

— Пожалуйста.

Сурмонина взяла «Наш путь», глядя не на журнал, а на Шумова:

— Вы всегда такой сердитый?

— Я разный. Смотря по обстоятельствам. А сейчас спешу. Будьте здоровы.

Он пошел к выходу из Гостиного двора. Но — уже на Невском — его догнала Сурмонина и, запыхавшись, сказала:

— Ну и шаги у вас! Или вы от меня убегали?

— Просто спешу. Я как будто вам уже говорил об этом.

— Как будто. Но все-таки, может быть, вы перемените гнев на милость и заглянете ко мне когда-нибудь? Если хотите, Киллера, который вам как будто не понравился, я на этот раз не приглашу.

— Некогда мне, — хмуро ответил Шумов. — Вот и сейчас: мне еще на лекции надо попасть.

— А вечером?

— И вечером.

— Ну, как угодно, — рассердилась наконец Сурмонина и ушла.

Какое дело было Шумову до нее? Никакого.

И все-таки после этой встречи он почему-то шел и шел вперед, забыв обо всем… Впрочем, с ним это и раньше бывало.

На этот раз он очнулся на одной из Сенных улиц.

Из переулка, как-то странно спотыкаясь, будто ныряя головой вперед, выбежал человек с окровавленным лицом. Одет он был, несмотря на холодное время, в одну сатиновую рубашку, разорванную от плеча до самого пояса.

За ним гнался огромного роста парень, тоже без пиджака и шапки, на лбу у него широкой темной лентой лежала запекшаяся кровь.

Оба были мертвецки пьяны.

Парень тащил тяжелый, сколоченный из неоструганных досок ящик и все нацеливался ударить им по голове человека в разорванной рубахе.

— Не сметь! — изо всех сил закричал Гриша и швырнул в парня кипу нераспроданных журналов.

«Наш путь» разлетелся по грязной мостовой, парень удивленно замычал и выронил ящик из рук.

Быстро собрались зрители.

Женщина в платке крикнула кому-то:

— Верьте моей совести, ежели б не студент, он бы его убил! В ящике-то пуд весу.

Уже свиристел вдали полицейский свисток, уже пьяный парень уходил в обнимку с дворником и, позабыв все на свете, затягивал простуженным голосом нескладную песню… Мальчишки с криками расхищали испачканные в грязи экземпляры «Нашего пути».

Гриша махнул рукой и пошел прочь.

Услыхав об этом происшествии, Борис Барятин принялся искренне хохотать.

— Веселитесь? — обиделся Шумов.