— Совершенно верно изволили заметить, ваше превосходительство, — ответил ничуть не растерявшийся надзиратель. — Я применил психологический прием. Я привлек невиновного, чтобы сознался виновный.

Директор посмотрел на Стрелецкого внимательно. Взор его стал благосклоннее:

— М-да, — сказал он неопределенно. И отослал надзирателя из канцелярии.

Когда Лехович вернулся в класс, он заметил какое-то таинственное перешептывание, какой-то гул. Оказывается, это потихоньку собирали деньги, чтобы вскладчину купить одежду Озолу. Лехович сел, ожидая расспросов. Но никто его не расспрашивал. Оказывается, все обо всем знали.

— Да как же вы узнали? — удивился он. — По беспроволочному телеграфу, что ли?

— Ты не мог не признаться — это ж ясно.

— Не признался бы — мы заставили бы тебя сделать это. Всем классом!

— Ну, меня не надо заставлять, — надменно ответил Лехович. — Я знаю законы чести! — и тут же побледнел, больно закусив губу: так живо представилось ему лицо матери, узнавшей о том, что ее любимца, «старшенького», которым она так гордилась, выгнали из училища.

Но он храбрился. Внес свою долю на покупку одежды для Озола, попрощался со всеми. А на следующий день уехал.

Он исчез как-то незаметно и даже таинственно.

Вернувшись из училища, Гриша нашел на столе адресованное ему письмо.

В письме был листок ватманской бумаги с двумя размашисто набросанными строками:

«Будь всегда непоколебимым.

Твой С. Л.»

Через некоторое время вместо Леховича в квартире мадам Белковой появился новый постоялец — гимназист Миловский, тоже щеголь, но совсем в ином роде, чем Сергей. Он был уже в четвертом классе и с Григорием Шумовым обращался пренебрежительно. У него была маленькая головка со странно одутловатыми щеками. О наружности своей, однако, он был мнения высокого; во всяком случае, относился к ней бережно: каждый раз перед сном натирал лицо каким-то кремом из стеклянной банки, на крышке которой была нарисована красавица с распущенными волосами. После этого он долго лежал на кровати — белый и неподвижный, как покойник.

Гриша однажды не выдержал, громко фыркнул.

Миловский медленно повернул голову и поглядел на него долгим взглядом.

В ответ на это Гриша захохотал. Ясно, что после этого отношения их стали непоправимо враждебными.

За общим столом у мадам Белковой Миловский стал распространяться о том, что такое хороший тон и какие бывают на свете невоспитанные люди. При этом он в упор глядел на Гришу.

Гриша, доедая неизменные «жилы строганые», выдержал его взгляд и сказал:

— Бывают дураки малой руки, а бывают дураки большой руки.

— Это ты где услышал, в деревне? Ты там, говорят, навоз возил?

— Возил! А ты всегда обижаешься, когда про дураков говорят?

Малые причины иногда вызывают большие события в жизни человека.

Так и этот разговор за обедом у Белковой сказался на перемене в судьбе первоклассника Григория Шумова.

Сам он об этом разговоре скоро забыл, не до того было: к нему нежданно приехала мать.

Ее послали в город за семенами — летом наконец приедет в имение граф Шадурский, — надо подготовить в парнике рассаду для цветников.

Ночевала мать у Ненилы Петровны. Перед тем как уезжать, она зашла за Гришей, чтоб вместе с ним пойти в город.

Когда сын стал рядом, она сказала удивленно и грустно:

— Ты уже мне по плечо!

— А ты по плечо бате.

Мать не улыбнулась этим словам. Вздохнула.

Они пошли Приречьем, поднялись на дамбу и там долго глядели на полноводную реку.

Гриша не выдержал молчания и спросил:

— Мам, почему ты всегда такая невеселая?

Она ответила не сразу:

— Откуда мне взять веселья?

Может, дома что случилось! Нет, у матери глаза были сухие. Женщины, когда горе, всегда плачут.

Когда они возвращались, встретился им Голотский. Он ответил на Гришин поклон и почему-то приостановился, внимательно поглядел на них обоих.

А на следующий день, в училище, поймал Гришу за руку и спросил:

— Это матушка твоя была, гололобый? Я сразу догадался. Красивая какая! Северянка!

Красивая? Гриша удивился. Покраснел. И не нашелся, что ответить.

Вечером Миловский спросил Гришу:

— С какой это ты кухаркой шел по дамбе?

Гриша почувствовал, как у него кровь медленно отлила от щек к сердцу. Он стоял неподвижно, молча, ничего не видя перед собой.

Миловский вдруг испугался, забормотал:

— Ну, ты… потише, потише! — и боком поспешно выскользнул из комнаты.

Вовремя! Вовремя ушел Миловский и вовремя вернулся — когда все уже были в постелях.

Поутру рано, до уроков, Гриша побежал к домику Ненилы Петровны.

Мать собиралась в дорогу в горнице, где по-прежнему стоял на изразцовой печи лиловый фарфоровый кот с зелеными глазами.