Артур долгое время считает, будто Носарь — его настоящий друг, а Дороти — девушка, которая может его полюбить. Но друг оказывается предателем, а любовь Дороти Артуру так и не удается заслужить. Да и могла ли девушка, получившая религиозное воспитание, полюбить юношу, поддерживающего связь с женщиной вдвое старше его? С точки зрения христианских заповедей отношения Артура и Стеллы выглядят грязными. Но в тысячу раз грязнее образ жизни, который портит подростков и растлевает взрослых, который чуть ли не насильно сводит этих двух одиноких и несчастных людей. Потребность тепла, человеческой ласки и участия — всего того, в чем жизнь отказывает Артуру, толкает его к Стелле. И в этом главное.

«День сардины» — книга мужественная, беспощадная и честная. Горький накал прозы Чаплина не оставляет места для презрительной брезгливости, ведущей к умолчанию о мерзостях жизни. Такова одна из особенностей Чаплина-художника. Большие писатели, однако, никогда не боялись во имя утверждения человечного в человеке открыто говорить о грязи существования. Ярчайший пример — творчество Максима Горького. Недаром в одном из писем к своим советским друзьям Чаплин пишет: «Горький всегда имел и имеет для меня огромное значение; я чувствую, что меня с ним многое роднит. День, когда я открыл его, был великим днем. Еще более памятным для меня был тот день, когда один критик, чье мнение я уважаю, назвал мое имя рядом с именем Горького».

Человечность. «А если, кто вздумает смеяться, я ему напомню, что золото чувства лежит под твердой породой, а не только под толщами, пропитанными пивом», — замечает Артур. В каждом из людей, появляющихся на страницах книги Чаплина, общество пыталось вытравить человеческое, превратить человека в «живого мертвеца». Одних это сломило, другие выдержали. Но даже в сломленных живы крупинки «золота чувства». Иначе зачем было бы старику Джорджу принимать участие в непутевом мальчишке-подмастерье, а Носарю идти в самую страшную ночь своей жизни за помощью к другу, которого он предал?

«Не такой уж я отпетый, как может показаться», — с печальной иронией произносит Артур. И в нем тоже жизнь глубоко загнала «золото чувства»: нерастраченную ласку, робкое благородство, беззащитную веру в людей. Так глубоко, что подчас он и сам не знает об этом. Но его до времени познакомили с «изнанкой» бытия, и ему стало «грустно, одиноко и страшно». Да, он постоянно на ножах со своей «старухой» — потому что «у меня, кроме нее, никого на свете не было» (его собственные слова). Да, он дерется, но не за себя, а за друга и дружбу: для друга Артур готов на все. Да, он все время убегает от людей, но это потому, что его терзает мысль об их разобщенности, потому что все как будто сговорились дать ему острее почувствовать собственное одиночество. Мальчишка, рисующий себя сверхчеловеком, миллионером или великим гением (дешевые мечты, навеянные киномакулатурой), беспощадным, жестоким и гордым, смотрит в зеркало: «…несмотря на шрам, лицо было самое безобидное… Сразу видать, что я никому зла не желаю».

Артур добр и доверчив. И в то же время слаб. Он тянется к людям, но люди подводят его: на работе — мошенники, религия — утешение рабов, «настоящие, крепкие веревки для уловления душ». Нужно стать «живым мертвецом», безоговорочно капитулировать, чтобы, как Носарь, обратиться в веру. Одиночество Артура не жизненная программа и даже не поза, свойственная юности, а тупик, из которого он безуспешно пытается выбраться. Как издевается Чаплин над избитыми «счастливыми концами» низкопробных романов! Зло наказано (Краба повесили), грешник раскаялся (обращение Носаря), добродетель торжествует (Артур получает хорошо оплачиваемую постоянную работу).

Собственно говоря, все обернулось к лучшему. Мальчишка «перебесился», «стал человеком», и если ему не дает жить щемящее чувство собственной несостоятельности, так в этом виноват он сам: никто не просит его терзаться из-за чепухи! Новый костюм, хрустящие фунтовые бумажки, приличная работа — чего еще требовать человеку от «государства всеобщего благосостояния», которое столь ревностно печется о благе своих подданных? А мальчишке почему-то страшно… «У меня есть проигрыватель, — пишет он, — но ведь с ним долго не просидишь — он не заменит друга».

Говоря о писателях, под чьим влиянием он формировался как художник, Сид Чаплин называет, помимо Горького, таких выдающихся гуманистов, как англичане Филдинг, Дефо, Диккенс и Томас Гарди, американцы Мелвилл, Уитмен, Фолкнер и Томас Вулф и, наконец, русский — Лев Толстой. Но с особой теплотой Чаплин вспоминает о рассказчиках из народа, истории которых он любил слушать в детстве: «Мои соотечественники — великие мастера по части всяких рассказов, и мне иногда кажется, что я пытаюсь соревноваться с ними — разумеется, только на бумаге, — пишет Чаплин. — Мне, конечно, никогда не стать таким же хорошим рассказчиком, как те шахтеры-самоучки, которых я знал еще мальчишкой. Но я стараюсь, как положено прилежному подмастерью, потому что эти люди были моими учителями задолго до великих писателей».

Сид Чаплин родился в 1916 году в городе Шилдоне, на северо-востоке Англии, в семье потомственного шахтера. Четырнадцати лет он оставил школу и пошел работать на шахту. Самым ярким воспоминанием его детских лет остается всеобщая забастовка английских трудящихся в 1926 году (этому событию Чаплин хочет посвятить одну из своих новых книг). Юность писателя прошла под знаком безработицы, гражданской войны 1937–1939 годов в Испании и антифашистских выступлений английских рабочих. В 1939 году он был избран председателем местной секции Национального союза шахтеров.