Мешок с его «трупом» довольно невежливо швырнули на что-то плоское и твердое, заурчал мотор. Машина тронулась. Выждав пятнадцать минут, Чистильщик решил, что пора активно действовать. Стремительным движением он разорвал «молнию» и высвободился из мешка. Почти гусиным шагом – потолок микроавтобуса оказался очень низким, он рванулся к одному из сопровождающих, коротко ударил в горло левой рукой, а правой выхватил пистолет у пего из подмышки. Тот, кто вел машину, ничего еще не успел сообразить, как ствол «Макарова» прижался к его виску.

– Тихо, малыш, тихо, – задыхаясь, словно после длинного марш-броска, пошептал по-латышски Чистильщик. – Веди машину, как ведешь. Останови там, где я скажу – и будешь жив. Понял?

Водитель кивнул. Отлично. Чистильщик наскоро прозондировал его сознание. Географические – то есть топографические – координаты, отсутствие машины с поддержкой. Его и в самом деле считали мертвым. Он точным движением навсегда отключил сознание своего конвоира, огляделся. Лучше всего по его фигуре приходилась одежда первого убитого, которую он и натянул на себя, не испытывая ни малейшего сомнения или сожаления, – это война, пусть даже воюют не страны или организации, а всего лишь отдельные люди.

Доехав через Даугавгриву и Болдераю почти до центра, Чистильщик свернул на Ранькя дамбис и остановился у парка Узварас. Прихватив два «Макарова» и запасные магазины, Чистильщик вышел из микроавтобуса «РАФ», запер дверцы и неспешно пошагал к автомобильному мосту.

Он знал, что его явление среди ночи к Витьке будет отслежено, но не было других выходов. Тем более у него не было еще и выхода в Интернет. Шаг его стал вновь пружинистым и бодрым, несмотря на боль в распухшем лице и паре сломанных ребер. Все это трава на ветру, его же ждала великая судьба – о которой он, впрочем, мог только догадываться.

Мишка сидел на скамейке, понуро опустив голову. Не было никаких здравых мыслей – куда дальше, зачем? Повинуясь невнятному зову, Мишка прошлялся несколько суток кругами по городу, а потом сел на электричку, сначала решив снова ехать в деревню к тетке и брату, но сейчас, сидя в чахлом скверике, он уже не знал, куда дальше двигаться.

Механически сунув в губы сигарету, Мишка закурил и лениво отхлебнул пива из горлышка бутылки. Первоначальное желание забиться в глухой деревенский угол уже казалось глупым и бессмысленным. Почему-то стало стыдно прятаться по углам, хотя он сам не знал – от кого.

Он со злостью топнул по изрытому дождевыми ручьями мелкому гравию и замер. Ручей, что был у него под ногами, точно вырисовывал очертания Невы – крутой поворот у Смольного, вот Большая Нева свернула к северу, изогнулась к западу, разделившись на Большую и Малую Невки, протоки очертили Острова, вот и Стрелка Васильевского острова, в самом центре которого отпечатался Мишкин каблук. Все эти ручьи впадали в продолговатую мутную лужу. «Маркизову лужу, – подумал Мишка, – Финский залив. Твою мать!» Он сплюнул куда-то на Гражданку и уронил окурок на юго-запад.

Хлебнул еще пива и тоскливо поглядел на серое небо. Ночью шел дождь, промозглый и нудный, какой-то осенний. С утра задул холодный ветер, и Мишка зябко кутался в хлопчатобумажную армейскую куртку, с которой он почему-то так и не смог расстаться. Что-то прервалось в течении его жизни, что-то привязало его к тому человеку, что подстрелил его в Москве. И теперь Мишка начал догадываться, что его бесцельные скитания – это всего лишь поиски того человека, с которым теперь как-то переплелась его судьба. Сумасшествие сплошное, да и только.

Мишка тяжело поднялся со скамейки, бросил пустую бутылку в покосившуюся деревянную урну и лениво побрел к автостанции, топорщившейся несуразным бетонным коробом на краю привокзальной площади. Побрел, все еще не зная, куда же ему ехать.

– Черт, ну и погодка, – поежился доктор Коренев, наблюдая, как Чистильщик вылезает из багажника его потертой «тойоты» и разминает затекшие конечности.

– По мне, так лучше слегка замерзнуть, чем болтаться в виде кальмаровой тушки в твоей роскошной лайбе, – проворчал Чистильщик, согнувшись вперед, почти сложившись вдвое. Коренев покачал головой – он никак не мог привыкнуть и каждый раз удивлялся тому, как легко восстанавливается его друг, как свободно он устраивается в любой, самой неудобной обстановке.

С низкого черного неба сыпалась мелкая морось, старательно забиравшаяся за воротник, дул неприятный пронизывающий ветер.

– Твою мать, – снова заворчал Виктор, – просто ноябрь какой-то. Садись в машину, покурим да разбежимся.