Действительно в нужное время Байдалаков открыл двери, в прихожей зашумело, и в комнату вошел высокий генерал, всего на чуть-чуть пониже самого Трухина. Лицо его выражало решимость и волю, но в фигуре проглядывала неуверенность. Трухин первым протянул руку, и пожатие тоже ему не понравилось: якобы жесткое, но той жесткостью, за которой неминуемо скрывают слабость. Они долго смотрели друг на друга, не скрывая любопытства, и Трухин понял, что это может продолжаться долго, Власов не отведет глаз первым, опять-таки понимая под этим слабость. Трухин подобной слабости не боялся и, позволив себе улыбнуться только глазами, предложил сесть.

«Да, непородист, уж очень крестьянин, – подумал он. – Жаль. Наверняка любит что-нибудь вроде Есенина…»

Он не успел додумать, как Власов сразу перешел к разговору. Причем было видно, что речь его давно продумана, если вообще не отрепетирована.

– Не будем ходить вокруг да около, – говор был средневолжский, с оканьем и убыстрением темпа на концах фраз. – Я русский, я просто один из миллионов пленных. Я не изменник, что бы Сталин ни говорил о военнопленных. Я люблю свой народ и хочу ему служить. Я могу это сделать, только выступая за свободу и благополучие каждого…

– Помилуйте, Андрей Андреевич, мы с вами не на плацу в лагере. Я о себе могу сказать точно так же. К чему это? Давайте ж действительно о деле. Клубу самоубийц, как остроумно называет высшую немецкую власть Жиленков, помочь, как я понимаю, уже невозможно. Но было бы жаль погибнуть вместе с ними, не достигнув цели свержения большевиков и подлинного освобождения России.

– Однако Геббельс, хотя и говорит еще о «восточных народах», но намерен настаивать на обнародовании «прокламации фюрера» к этим восточным народам на базе новых взаимоотношений между рейхом и этими народами. А база должна состоять из следующих принципов: организация национальных комитетов, органов самоуправления, экономического сотрудничества, создание добровольческих вооруженных частей…

– Вот на этом я вас ловлю. Это по моей части, и именно этот пункт я готов с вами обсуждать. Разумеется, он слишком тесно связан с пропагандой, а с последней дело обстоит из рук вон дурно. Пленные – там все более или менее понятно и благополучно. Кстати, знаете, что Сталинград сдан окончательно только сегодня?

– То есть?

– То есть хиви, которым грозил не плен, а расстрел на месте, оборонялись до последнего.

Власов хмыкнул.

– Вообще-то я против этого унизительного названия. Есть нормальное немецкое слово фрайвиллигер.

«Ага, немецкого не знает и уже, скорее всего, не выучит», – отметил Трухин, а вслух ответил:

– Ну, штауфенберговское слово означает просто доброволец, а хиви – всего лишь желающий помочь [152] . Не проще ли всех просто называть официально «Иванами»? – улыбнулся Трухин. – Бог с ними, с названиями, хоть горшками называйте. Но вот русская колония, которая должна бы быть поддержкой… Там полный застой, что, согласитесь, особенно неестественно во время решающей борьбы против большевизма. В газетах вообще абсурд. Увы, если бы область анекдотов и политического фарса ограничивалась только страницами газет и журналов, но ведь она переносится в жизнь. Для чего немцы старательно поддерживают и культивируют всевозможные нежизненные и явно беспочвенные национальные группы и группочки вплоть до самых микроскопических?

На сей раз его оборвал Власов значительным крестьянским смешком.

– А вот тут-то как раз все просто, Федор Иванович. Да просто около этого кормится и спасается от военной службы на фронтах ох как много немцев разных рангов! То есть тут еще непонятно что ради чего существует. Пользы от них никакой нет и быть не может, но это мало кого заботит, а личная выгода для многих есть, да еще какая.

– Тогда и я вам скажу, Андрей Андреевич. – Трухин снова поднялся и стал неслышно ходить по дорогим байдалаковским коврам, явно трофеям Роммеля. – Игра немцев с разными национальными группировками и поддержка ими всевозможных направлений и течений, как бы слабы и беспочвенны они ни были, проводится так настойчиво, что не оставляет ни малейшего сомнения в обдуманности и преднамеренности подобной политики. Руководители Германии смертельно боятся всякой сильной России, и объединение ее народов кажется им одинаково ненавистным и грозным, независимо от того, происходит ли оно под флагом коммунистической революции, на основе восстановления монархии или, простите, на демократической платформе комитета генерала Власова. Именно из-за этого смертельного страха они упорно не хотят понять, что победить большевизм можно, только объединив в один мощный кулак все народы Советского Союза и отбросив безумную фантазию о порабощении этих народов.

Власов слушал, насупившись и молча, но Трухин видел, как закипает у него внутри тяжелое крестьянское недовольство, когда слушающий понимает справедливость слов другого, но признать ее не хочет и не может. Именно такую реакцию Трухин не раз видел у своих крестьян, причем крестьян дельных, умных и совершенно порядочных. Но он сделал вид, что не замечает реакции Власова, и спокойно продолжал:

– Перспектива легкого обогащения за счет неестественного раздробления безбрежных пространств Европейской России на мелкие, взаимно враждующие народности кажется им такой соблазнительной, что они не могут от нее отказаться даже тогда, когда дела идут уже не столь блестяще. Знаете, – Трухин вдруг вспомнил гимназические уроки географии и старичка Петра Семеновича, которого, несмотря на косноязычие, заслушивались все классы, – у некоторых африканских племен есть старый туземный способ ловить обезьян. В глиняный кувшин с узким горлом насыпают орехов и оставляют его в лесу, а охотник садится в стороне и ожидает. Обезьяна засовывает лапу в кувшин, набирает полную горсть орехов, но не может их вытащить через узкое горлышко. Тогда охотник подходит и совершенно спокойно ее ловит. Обезьяна видит опасность, но не в силах разжать лапу и выпустить добычу. Ее губит жадность. Эта же жадность губит немцев. И поэтому я скажу вам откровенно, Андрей Александрович. Я не хочу гибнуть вместе с обезьянами и потому готов быть вашим помощником, что бы и как бы ни было. Больше я ни о чем не буду у вас спрашивать, не стану требовать гарантий, как Лукин, торговаться, как иные. Мы должны сделать все, что возможно в этой ситуации, и даже больше, чем возможно, – иначе Россию ждут еще худшие времена. Мне лично ничего не нужно, только возможность работать. – И он снова протянул Власову руку.

Тот пожал ее на этот раз спокойней и раздумчивей, хотя и не поднялся в ответ.

Трухин отошел и прислонился к стене, ожидая, когда Власов позовет остальных. Но тот почему-то медлил.

– А жаль, что вы белая косточка, Федор Иванович, – вдруг произнес Власов, зеркально возвращая Трухину его собственную мысль. – Были бы вы нашим, далеко бы пошли. Дальше меня. А так… Глубоко, тонко мыслите, но… узко. Кастово, можно сказать.

– Возможно. Но в этой кастовости, как вы выразились, есть свои преимущества, поверьте. Вот такие, например. – И Трухин своим глуховатым голосом, ровно и почти бесстрастно прочел, глядя куда-то в ему одному ведомую даль: