Шрифт:
– Два месяца. Был взят в плен под Замостьем.
– Но в городе… в городе вы были?! Что там? Как?
Парень, видимо удивленный тоном, наконец, поднял на нее глаза, и Стази зажала рот рукой. В его потухших ввалившихся глазах она прочитала воплощение того ужаса, который столько времени предощущала сама.
– О, нет! Нет!
– Was ist los? [87] – вмешался Рудольф.
– Alles in Ordnung, aber ich flehe Sie an, geben Sie ihm die Moeglichkeit, ueber Leningrad zu erzaehlen! [88]
87
– Что случилось?
88
– Нет, все хорошо, все нормально, только умоляю вас, дайте ему рассказать про Ленинград!
– Was kann er uns schon erzaehlen? Er hat schliesslich an der Front und nicht in der Stadt gekaempft! [89] – скривился Герсдорф.
Юноша хрипло рассмеялся.
– Я понимаю, о чем болтает этот офицер. Но нет ни города, ни фронта, то есть на фронте куда лучше. Там землянки, в которых можно греться, там какой-никакой паек. А город – ледяная пустыня. Царство трупов. Я сам видел грузовик, где мертвецы стояли набитые стоймя, и волосы женщин развевались в пурге. Они везде: на улицах, в парадных, в больницах, в булочных…
89
– Что он может рассказать, если воевал на фронте в области?
– Это налеты?!
– Налеты? – Парень даже удивился. – Налеты – это детский сад. Это голод.
– Was wollen Sie damit sagen? [90] – вмешался Герсдорф.
– Это голод, – как во сне повторил пленный. – Ничего нет. Мама ела обои со стен, на квадратики расчертила и ела в день по квадратику. Глицерин, помада…
– Was erzaehlen Sie fuer Bloedsinn, zum Teufel nochmal?! Wozu Tapeten und Lippenstift?! Wache! Bringen Sie ihn ins Lazarett, er ist verrueckt! [91]
90
– Что вы хотите сказать?
91
– Что вы несете, черт возьми?! При чем тут обои и помада?! Дежурный! В лазарет его, он сумасшедший!
А Стази отчаянно рвало съеденным плотным завтраком.
Они вернулись в замок в полном молчании.
– Если вы не верите мне, то можете спросить у врачей: это голодный лагерный психоз, – твердил Рудольф, шагая перед камином и стараясь не смотреть на сервированный стол, отвернувшись от которого сидела и Стази. – Да, это ужасно, мы не имеем права так содержать людей в лагерях, но, увы, это не наша компетенция. И к тому же, насколько мне известно, в ваших лагерях дело обстоит не лучше. Мы все-таки столь безобразно содержим врагов, а вы-то – своих. – Стази молчала. – Это больная фантазия, поверьте. Такого не бывало даже в Средние века, а уж теперь и подавно. Я справлюсь насчет этого парня, все будет хорошо, он выправится, и вы сами потом увидите, что все это лишь угнетенная психика военнопленного. Мы уже выходили к Гелену [92] с меморандумами о содержании лагерей. Но как вы думаете, этот юноша после выздоровления сможет быть нам полезен?
92
Гелен Рейнхард (Reinhard Gehlen) (1902–1979) – генерал-майор (c 1 декабря 1944) вермахта, во время Второй мировой войны один из руководителей разведки на Восточном фронте. В конце войны сдался в плен американским войскам. Американцы привлекли Гелена к службе, и он создал новую разведывательную службу – «Организацию Гелена», ставшую основой Федеральной разведывательной службы Германии (Bundesnachrichtendienst, BND, БНД).
– Не знаю. Я ничего не знаю, – потерянно твердила Стази, безуспешно стараясь отогнать видение дребезжащего грузовика, кораблем-призраком несущегося где-нибудь по Кронверкскому. – Послушайте, Рудольф, помните, к вам приходил этот русский генерал? Дайте мне возможность поговорить с ним! Он ведь наверняка знает что-то, в офлагах много разумных и хорошо информированных людей, как я понимаю. Он скажет мне правду.
Генерал Благовещенский выглядел потерянно в сводчатом кабинете старого барона.
– Мы с вами находимся в таком положении, Иван Алексеевич, – без всяких предисловий начала Стази, – что нам нет смысла рассказывать друг другу свои печальные истории. А уж тем более – причины, по которым мы находимся тут, а не где-нибудь в другом месте.
– Не совсем так, но это зависит от цели разговора, – улыбнулся в усы генерал.
– Можете считать меня кем угодно, мне все равно. Я прошу только об одном. В офлаге есть люди из Ленинграда? Что с городом?
– Вы ленинградка?
– Разумеется.
– На этом фронте позиционная война, пленных, тем более офицеров очень мало. У нас, по крайней мере, я не знаю.
– Вы меня обманываете! Вам так приказал штандартенфюрер Герсдорф?
– Вряд ли можно сказать, что я ему подчиняюсь. Но сказать вам могу одно: город держится и, судя по всему, продержится. Гитлер слишком распыляет силы.
– Один юноша из солдатского лагеря сказал мне, что был там и что от города остались одни трупы.
– Рассказывающие всегда преувеличивают. Никто не стал бы оборонять мертвый город. Кстати, где вы жили в Ленинграде?
– На углу Широкой и Пушкарской.
– Как-с? – Благовещенский провел рукой по глазам. – Так это вы исполняете приказания штандартенфюрера Герсдорфа?
– Я вас не понимаю, – растерялась Стази.
– Врагу, даже если он союзник, лучше знать как можно меньше. К сожалению, ничем не могу вам помочь. – Генерал встал и вдруг болезненно скривился. – Простите, нога. Это старое, еще с Перемышля. Не будете ли вы так любезны помочь мне спуститься вниз.
И на огромной парадной лестнице, где внизу стояли два часовых, Благовещенский быстро шепнул Стази, при этом морщась, словно от боли: