— Ну… — пробормотала мгновенно покрасневшая художница. — Это, конечно, любопытно.

Да что она такая стеснительная-то, Туман побери? Первый раз такое вижу! Нет, надо с этим как-то бороться…

— Нет, конечно, отрицать очевидное глупо, ты действительно мне очень нравишься, но вот как раз сегодня посягать на твою честь я точно не буду. Я на это чисто физически не способен! — наблюдая за выражением лица девушки, я не удержался и под конец короткого монолога расхохотался. Правда, это не помешало успеть подставить локоть в порядке блока под острый кулачок, которым меня попытались ткнуть в бок.

— Блэйк, почему вам, мужчинам, обязательно надо говорить какие-то гадости и глупости? — возмутилась она, всплеснув руками. — С вами из-за этого ужасно тяжело общаться!

— Гадости или глупости, не знаю, а я просто сказал правду, — я пожал плечами. — Мог бы, конечно, промолчать, но не удержался, каюсь. Ты так забавно реагируешь… А, кроме шуток, действительно — оставайся. Я тебя утром цагом угощу; говорят, я его вкусный делаю. Если, конечно, ты меня сумеешь утром распинать для приготовления этого самого цага.

— Конечно, после всего вышесказанного разумнее было бы отказаться, но не могу, — она вздохнула. — Когда мне ещё графья цаг готовить будут? — девушка хихикнула. Я хотел сообщить, что всегда к её услугам, но не успел: экипаж остановился.

К счастью, за время поездки я действительно оклемался достаточно для того, чтобы самостоятельно выбраться на тротуар вслед за торопливо спрыгнувшей вниз Мареной, которая весьма трогательно пыталась мне помочь. Уточнять, что она, скорее, мешала, чем действительно как-то помогала, вслух я не стал. Зачем расстраивать хорошего человека?

Расплатившись с возницей, я осторожно двинулся в сторону входной двери. Осторожность не помогла: меня ощутимо повело в сторону, и от позорного падения спасла только опорная колонна балкона, располагавшегося над нашими головами.

Встревоженная художница, что-то неразборчиво воскликнув, метнулась ко мне, торопливо поднырнула под локоть и одной рукой обхватила за пояс.

— Блэйк Даз’Тир, вы решили поработать ковриком возле собственной двери? Или улечься спать, не заходя внутрь? — проворчала она.

— Я нечаянно, — только и сумел виновато ответить я.

— Обопрись на меня. Да не бойся ты, я не такая уж дохленькая, как кажусь, — насмешливо фыркнула девушка. — Всё-таки я у папы была единственным сыном, и он регулярно брал меня с собой в море, — пояснила она, верно растолковав мой удивлённый взгляд.

— А, ну, раз сыном, — пробормотал я, слегка опираясь на плечи девушки и буквально чуя затылком укоризненные взгляды всех поколений благородных предков. Спорить с ними сил не было, равно как и идти самостоятельно.

Впрочем, терпеть укоры совести долго не пришлось: как только за спиной закрылась дверь и мы добрались до лестницы, я с огромным наслаждением и не слушая никаких возражений использовал в качестве опоры уже резные мраморные перила. Не просто же так их тут поставили, хоть раз в жизни послужат полезному делу!

— А обязательно наверх? — с сомнением поинтересовалась художница, с любопытством оглядываясь по сторонам.

— Да. Наверху я живу.

— А кто живёт в остальных помещениях? — опешила она. — Странно, я думала…

— Ты меня не так поняла, — я вздохнул, сделал над собой усилие и начал долгий и трудный подъём. Впрочем, как выяснилось, не такой уж долгий и трудный; то ли я действительно чувствовал себя лучше, чем казалось, то ли и правда, как говорят эльфы, «в родном лесу и дерево от стрелы прикроет». — Наверху располагается кабинет, моя спальня и гостевые комнаты, а дома я живу один. Тут даже прислуга вся приходящая; хотя, собственно, той прислуги — горничная да кухарка.

— Странно, — повторила она. — Ты же, наверное, с рождения привык, что слуги вокруг…

— Как привык, так и отвык, — проворчал я. Понял, что просто так от любопытной девушки не отмахнёшься, да и внятных причин для подобных «отмахиваний» нет, и продолжил, пока меня не закидали вопросами. В своём нынешнем состоянии я имел все шансы рухнуть под их весом и самостоятельно уже не подняться. — Надоело пристальное внимание и постоянное отношение как к неизлечимо больному.

— Из-за чего?

— Да из-за семьи. Старые слуги, работавшие у нас давно, слишком сильно меня жалели, а жалость, она, знаешь ли, убивает.