– Да ладно! – отмахнулся Данилевский. – Какие там стихи! Так, пару романсов… Попросили…

– Пап, а это не про тебя рассказ.

Данилевский внимательно взглянул на Катьку, для чего ему пришлось отодвинуться от нее.

– Ты плохо ко мне относишься, дочь моя, без уважения.

– Узбагойдезь, баба! – весело ответила ему Катька.

– В смысле? – вскинулся Данилевский. – Что ты говоришь? Какая еще баба? Я ничего не понимаю.

– Это модно так говорить, – поспешила объяснить я ему. – Все глухие согласные – как звонкие, понимаешь. «Баба» – это «папа». Успокойтесь, папа! Молодежь так шутит, понимаешь?

– Хочешь казаться моложе, тоже так говори! – подтвердила Катька.

– Я – нет, – тут же взъерепенился Данилевский. – С чего это я хочу казаться моложе? Я? Нет. Ничего подобного!

– Так вот, – побыстрее продолжила я свой рассказ, чтобы прекратить их препирания, – и так я его полюбила, что мир без него просто стал мне не мил. И однажды я поняла: больше всего на свете я хочу жить с ним в одной квартире, но чтобы обязательно в соседней комнате стояла кроватка, а в ней спал маленький человек, очень похожий на него и на меня. Спал, играл, смеялся… И сказала я ему об этом своем желании…

– Так, это пропустим… – Данилевский махнул рукой. – Ближе к Селедкиной можно?

– Про черные розы рассказывать?

– Не надо. Не было черных роз. Был самый красивый и дорогой букет.

– А про четыре киви и плавленый сырок?

– Нет. Был килограмм киви и всякая полезная еда для кормящих. Про Селедкину лучше давай.

– Так она как раз и смеялась над мамой, потому что мама все время хотела есть, а ей никто еды не приносил, – вставила свое слово Катька.

Данилевский погрустнел.

– Я так и знал. Даже в рассказе про Селедкину главный персонаж – я. Главный отрицательный персонаж.

– Нет, – покачала я головой. – Уже очень давно главный персонаж моей жизни – Катька. Положительно-отрицательно-чудесный.

– Отрица-а-тельный? – обиженно протянула Катька.

– Когда болеешь, Катюнь, только когда болеешь.

– И отцу хамишь! – пристроился тут же Данилевский.

– А в общем, – улыбнулась я, – просто волшебный персонаж.

– В этой связи… – Катька посмотрела на Данилевского, и они подмигнули друг другу.

– Не съесть ли нам по тарелке горохового супчика? – предложил Егор, с воодушевлением потирая руки.

– Знаешь, чем я похожа на тебя, пап?

– Кроме красоты и ума? – разулыбался Данилевский. – Ну, чем еще, дочь моя?

– Я объедаюсь и завираюсь.

Данилевский крякнул, засмеялся. Нахмурился. Встал. Хотел уйти. Сел обратно.

– По супчику, да, пап?

Данилевский вздохнул.

– По супчику. Иди, мам, я тебя поцелую.

– За что? – удивилась я.

– За что, за что… – Егор поднял на меня глаза, в которых когда-то отражался для меня весь мир. И тут же отвел их. – Не скажу, секрет.

Если бы я знала, что дети – это так здорово, у меня было бы не два диплома о высшем образовании, а трое или четверо детей. Или пятеро. Неужели никто не говорил мне, что дети – самое большое счастье? Говорила бабушка. Но я ей не верила. Она часто повторяла: «Самая большая любовь на свете – это к детям!» А мне казалось, она меня просто воспитывает, так наивно и целенаправленно. В пятнадцать-шестнадцать лет как-то не очень верится, что любовь – это маленькие, плачущие, беспомощные дети. Да и бабушка сама так любила жизнь, яркие наряды, театр… Любила нравиться мужчинам, смеясь, рассказывала, как генералы и их адъютанты ломали копья и судьбы в надежде на бабушкину взаимность. А сидеть с нами, внуками, бабушка не любила, ругалась, если ее заставляли. Поэтому, наверное, я ей не верила и не слушала ее.

Есть красивая, с высокими летящими нотами песня, которую сейчас редко поют – про «прекрасное далеко». Мое прекрасное далеко всегда было где-то впереди, в необозримом неясном будущем. А потом неожиданно переместилось в прошлое. Подросла Катька, и время, когда она была маленькой – бурное, разное, то веселое, то грустное, и стало моим самым прекрасным далеко, щемящим и невозвратным. В него больше никогда не попасть, но оно всегда со мной, в моей душе.

Глядя, как растет Катька, с самого ее первого дня, я узнавала мир заново, совершенно по-другому, я изменилась сама, и жизнь моя изменилась тоже.

Я узнала, что человек сначала начинает понимать – не только речь, а то, что происходит вокруг него, а потом уже учится выражать свои собственные мысли. Что маленький ребенок видит главное. Что есть некая высшая мудрость, простая и ясная, которая доступна сознанию младенца. Потом с годами у многих эта мудрость теряется напрочь, заваленная многочисленными противоречивыми и сомнительными взрослыми истинами, правилами, удобной ложью, вынужденной полуправдой, неточными словами, страхами, заблуждениями.