У нас – красота, просторы, настоящая среднерусская равнина – с холмами, перелесками, далями, потрясающими закатами. И асфальт до самого шоссе. И рынок с магазинами в десяти километрах. И в доме – две печки. И баня есть. И участок большой, на участке – березы, ели, шиповник, малина, яблони, лужайки… Потом у меня появилась возможность купить дачу. Я стала искать уже не на лето, не на съём. И поняла, что такого места, как в Первомайском, просто не найти. Но я не сдавалась. Ездила и ездила каждое воскресенье. Лужки, Кострово, Воскресенское… Много красивых названий и живописных мест, но – нет, все не наше. И тут мне позвонила хозяйка «нашей» дачи.

– Вот какое дело… У меня была вчера риелторша, оценщица… Сказала – если подновим дом и участок приведем в порядок, за четыре лимона спокойно продадим дачу.

– Людмила, – не раздумывая, сказала я. – Ничего не надо подновлять. Все оставьте, как есть. Я у вас ее куплю и так за четыре, без торга.

Продав свою старую однокомнатную квартиру с сидячей ванной и потолком 2,53 метра, до которого в легком прыжке достанешь рукой, я купила этот прекрасный участок в необыкновенно красивом месте, в шестидесяти километрах от Москвы по Новорижскому, самому лучшему, шоссе. С чистым проточным озером в двух километрах, с лесной земляникой на участке, с колодцем, с маленькой банькой, с просторным деревянным домом, в котором есть огромная застекленная веранда с низкими окнами, из них видна вся окрестная среднерусская красота, поленовская, щемящая, а также пышная ель, два узорчатых клена, клумба, давно уже засаженная моими цветами, и взметнувшаяся в небо раскидистая лиственница, вокруг которой по осени растут маслята.

Квартиру ту старую Данилевский все советовал мне сдавать. Трем узбекским семьям – им не привыкать делить одну комнату на три семьи. Или двум русским студентам с Урала, скажем. Сдавать и не бояться вползающей потихоньку, пока почти понарошку, с шутками да прибаутками, нищей, слепой, глухой, хромой старости.

Но я решила в пользу сегодняшнего дня, в пользу Катькиной лужайки, на которой она каждое лето высаживала своих куколок и мишек – долго, до тринадцати лет, лужайки, лежа на которой она прочитала не одну тысячу страниц. В пользу любимых и привычных взору перелесков, стаканчика земляники, которую я собираю на завтрак в начале июля прямо рядом с крыльцом. В пользу знакомой кукушки, которая живет на дереве в лесу, начинающемся за нашим забором, и у которой лучше не спрашивать, сколько мне осталось жить. Пока не спросишь – она кукует без остановки, а спросишь – начинает запинаться или просто молчит. И так уже не первый год… В пользу тихих вечеров и долгого заката за кромкой леса, своих любимых цветов, разросшихся за эти годы, старой скамеечки, где сидела моя мама и негромко смеялась, глядя на веселую лучистую Катьку…

Кто бы решил по-другому?

Теперь на своей собственной даче мне все хотелось делать капитально. Я стала подряжать Санька то на одну работу, то на другую. Он пытался все делать, как раньше, – криво и быстро. Но я стала платить больше и просить: делай все нормально, как для себя. Санек кивал и вроде старался. По дружбе ведь… С женой его я уже пару лет как подружилась.

Вышло это так. В июле мы собирались ехать на море. Я привезла из Москвы тридцать горшков цветов. Пять самых нежных и капризных отвезла маме, а остальные – на дачу. Маме было бы трудно поливать столько цветов, она уже плохо ходила. А цветам на даче – отлично. Они там здоровеют за лето, зеленеют зеленые, краснеют пестролистные, цветущие цветут, и все активно растут. Кого-то надо было попросить поливать цветы, пока нас не будет. Я присмотрела соседку за забором. Интеллигентная, милая, моего возраста. За день до отъезда подошла к ней, когда она что-то делала в саду.

– Вы не смогли бы поливать цветы – раза два в неделю, пока нас не будет?

– Нет, – ответила соседка сразу и категорически. – Ключи от дома брать не буду. Мало ли что.

– Да у нас ничего такого нет…

– И не просите, – махнула она рукой. – Нет.

Действительно, почему я была уверена, что она согласится? Я стала быстро перебирать в уме всех окрестных дачников. Ну кто, кто? Да никто. Эти редко приезжают, этот странный – пожилой, да ветреный, женщины меняются, не успеваю запомнить – то Верочка шашлыки жарит, то Настенька, то еще какая-то Кисанька, и кисаньки все молодые, шалые, с упругими ягодицами, которые они, не задумываясь, показывают всем соседям; этим страшно ключ оставлять, у них такой бойкий внучок подрос, глазами стреляет, говорят про него соседи недоброе… Нет, не знаю, кого попросить.

Есть еще одна знакомая в соседнем товариществе… Да, к ней! Она, правда, слегка чудаковатая… Истово верующая, мобильным телефоном не пользуется, но при этом копит деньги с помощью акций каких-то банков и предприятий, живет на проценты, растит внука, которого не признает ее сын, заставляет того все лето читать бородатых советских «классиков», именно так – не классиков, а «классиков», которых читать уже никакого смысла нет. Производственные конфликты, высосанные из пальца, картонно-плакатные герои с пафосными речами и чудовищными по своей бессмысленности и даже подчас бесчеловечности поступками – «Дело превыше всего!» Дело, которое осмеяли и растоптали чуть позже их собственные дети. Дело это заросло сейчас бурьяном и стоит по всей стране – в виде брошенных рассыпающихся заводов, неоконченных строек века, ржавых рельсов, ведущих в никуда, разбитых дорог, устаревших аэропортов, не выдерживающих современные нагрузки, космодромов, принадлежащих иностранному с некоторых пор государству…

– Полью цветы, конечно, – кивнула Галина Семеновна. – Только вот сейчас меня не будет… Праздник большой церковный, я и Гришеньку в Москву увезу, и сама уеду, будем ходить в церковь, молиться. А вы не будете?

– Мы – гм, вряд ли…

– А там церкви нет, куда вы едете?

– Есть, – я краем глаза посмотрела на Катьку, тихо стоящую рядом.

Очень не люблю врать при ней. Очень не хочется обижать в ее религиозных чувствах Галину Семеновну. Еще больше не хочется подстраиваться под ее безоговорочную воцерквленность. Как обычно в таких случаях, глубоко внедренные в плоть церкви люди не признают иного способа верования. Либо так как они – либо плохо и неверно. Они ищут своих, не находя – вербуют, учат, просветляют. Но я ведь тоже с большей симпатией отношусь к таким, как я, – слабо верующим, сомневающимся, лишь отчасти воцерковленным. Только я не вербую, поскольку сама сомневаюсь, не уверена – как тогда могу просветлять?

– Обязательно надо ходить каждый день, стоять на службе, – негромко, но настойчиво продолжала тем временем маленькая, чем-то внешне похожая на мою маму, тогда еще живую, Галина Семеновна.

Голубоглазая, с правильным чистым лицом, мелкими чертами, бодрая, с трудно определимым возрастом. Вроде много морщин, а двигается бодро, шустро. Вот у моей мамы морщин почти совсем не было, а ходила она тогда уже еле-еле. Но мама была больна, а Галина Семеновна – слава богу.

– Мы – да… Мы ходим в церковь. На Пасху. И в Рождество. И когда что-то случается.