Katja. Я поеду завтра на дачу, там будет плохая связь. Давай поговорим сейчас?

Leo. Давай.

Katja. Утром хотели купить мне школьную форму, но не смогли. Я выросла. На таких девушек уже не шьют форму…

Leo. Смешно.

Katja. Как тебе сегодня игралось на концерте?

Leo. Нормально.

Katja. Я имею в виду, что первый раз не было меня…

Leo. Раньше тебя тоже не было.

Katja. Лео!..

Leo. Да?

Katja. Ничего. У вас лето?

Leo. Да, сегодня двадцать девятое августа.

Katja. Я имею в виду, у вас – тепло? В Москве – тоже двадцать девятое августа. Но очень холодно, осень.

Leo. Нет, у нас лето. Тепло.

Katja. Вы сегодня играли без пиджаков? В одних жилетках?

Leo. И в брюках.

Katja. Мне грустно.

Leo. Не грусти.

Katja. Я хочу в Литву.

Leo. Ты же приедешь в следующем году?

Katja. Конечно. И я еще с мамой приеду осенью в Вильнюс, ты помнишь? На два дня…

Katja. Лео? Ты здесь?

Katja. Ты не уснул?

Katja. Ну, хорошо. Я тоже пойду спать. Goognight, и Good morning. Ты ведь прочитаешь утром мои последние сообщения?

– Мам, я знаю, что подарить Леонарду на день рождения!

– Что?

– Ну почему ты вздыхаешь?

– Имя ему не очень подходит.

– Мам… – Катька подсела ко мне и положила голову на плечо. – Тебе он не нравится, да?

– Наоборот, нравится. Вопреки и несмотря на.

– А какое имя бы ему подошло?

– Не знаю. Йонас.

– Йонас?

– Да. А по-нашему Ваня.

Катька засмеялась.

– Ты не видишь в нем Леонарда?

Я покачала головой:

– Увы.

– Ну и ладно, мам! Пусть будет Ваня. Цепеллин. Кто угодно.

– Так какой подарок?

– Песню. Я запишу песню.

– I will love you forever? Буду любить тебя всегда? Что-то в таком роде?

– Не совсем… – Катька напела низким, теплым голосом: – Night is falling, I think of you…

«Опускается ночь, Я думаю о тебе…»

– He walks me home, I think of you… – продолжила я. – Он провожает меня домой, а я думаю о тебе…»

– Ты знаешь эту песню? – страшно удивилась Катька.

– Знаю, – вздохнула я. – Она была очень популярна когда-то. Тебя еще не было на свете, я папе твоему песню эту пела, в мыслях, конечно. А ты спой по-настоящему, действительно, хорошая идея. Ну и тогда уже вторую песню запиши, веселую какую-нибудь. А то что – тоска такая.

– Не-е, мам, тоски не будет! Я ее по-другому запишу, весело!

– Попробуй…

Несколько дней Катька носилась в поисках нужной фонограммы, подходящего платья, туфель на каблуках – они были просто необходимы для образа! – договорилась со знакомым звукорежиссером и учителем по информатике. Звукорежиссер, он же студент-заочник второго курса, преподающий в Катькиной школе черчение, пообещал записать Катьку на сцене. А учитель информатики взялся обработать файл и вклеить туда аплодисменты с какого-нибудь Катькиного старого выступления.

– Аплодисменты обязательно нужны? – уточнила я.

– Овации, мам, овации! – засмеялась Катька. – Ну конечно, нужны! Сама подумай – он увидит, что я не просто для него старалась, а пела на концерте!

– Кать, все это какая-то суета… Но решай сама, я не лезу. Овации так овации…

Я пришла вместе с ней на запись, подивилась, как хорошо, по-взрослому, она спела такую женскую песню, как волнующе звучат низкие грудные ноты, как легко летят верхние…

– На пользу пошла тебе эта история, – сказала я ей потом.

– В смысле?

– В смысле петь лучше стала. Пение – это глубоко физиологический процесс, на самом деле.

– Да… – рассеянно согласилась Катька. – Как ты думаешь, ему понравится?

– Это просто не может не понравиться, Катюнь… И ему понравится, и другим Йонасам… А уж вторая песня…

Вторую песню, веселую колумбийскую, Катьке помог сделать еще один учитель, молодой, симпатичный, преподающий ритмику, изумительно танцующий, хорошо поющий, в которого влюблены многие учительницы в школе – молодые и постарше. Про старшеклассниц я даже не говорю. Во время песни он выходил на сцену, загадочно смотрел на Катьку, делал вокруг нее несколько сложных па, а потом в проигрыше подхватывал ее, и они с упоением плясали латиноамериканский танец, зажигательный, яркий танец жизни и страсти. Я с сомнением представила себе Данилевского, который смотрит этот номер, но решила Катьку заранее не расстраивать. Рассердится так рассердится, тогда и будем волноваться и думать, чем успокоить ревнивого и бдительного отца.