Вскоре появилась ее мать: плотная и безукоризненно прямая, ока бесшумно шла к нам по ворсистому ковру, привычно лавируя между китайскими ширмами и тяжелыми барочными креслами просторной, вытянутой в длину гостиной со множеством дорогих безделушек.

– Доброе утро, мистер Элиот, – сказала она. – Мы все понимаем – это очень грустный визит.

Она смотрела на меня сдержанно, спокойно и твердо, но в этой сдержанности, в спокойной твердости ее больших карих глаз таилась странная наивность.

– Я узнал обо всем только поздно вечером, – проговорил я, – и мне было неудобно вас беспокоить.

– Да и нам сообщили только под вечер, перед самым обедом, – ответила леди Мюриэл. – Мы даже не подозревали, что все может обернуться так трагично. Нам пришлось очень поспешно решать, как себя вести.

– Я не знаю, чем я мог бы помочь, – проговорил я, – но если вам что-нибудь понадобится…

– Спасибо, мистер Элиот. Большое спасибо – и вам, и всем коллегам Вернона. С его последней рукописью нам, я думаю, поможет Рой Калверт. А вас мне хочется попросить сейчас только об одном, но это очень важно. Вы, наверно, уже знаете, что муж не догадывается о своем положении. Он уверен, что врачи не нашли ничего серьезного. Ему сказали, что у него обнаружены признаки язвы, и он надеется скоро встать. Прошу вас, мистер Элиот, когда вы будете с ним разговаривать, взвешивайте каждое свое слово – чтобы он ни о чем не догадался.

– Это нелегко, леди Мюриэл. Но я попытаюсь.

– Надеюсь, вы понимаете, что я-то уже веду себя именно так. Мне тоже нелегко.

От ее удивительно прямой фигуры веяло царственным величием. Она была непреклонна.

– У меня нет сомнений, – сказала она, – что я поступаю правильно. Это последняя помощь, которую мы обязаны ему оказать. Тогда еще месяц или два он проживет в покое.

– Неужели ты думаешь, – страстно воскликнула Джоан, – что ему нужен только покой? Неужели не понимаешь, какой страшной ценой ему придется расплачиваться за спокойный месяц или два? Сам он никогда бы на это не согласился!

– Джоан, мне ведь же известно твое мнение, – ласково, но твердо сказала леди Мюриэл.

– Тогда почему же ты не прекратишь этот фарс? – В измученном голосе Джоан послышались слезы. – Почему ты хочешь лишить его человеческого достоинства?

– Ты прекрасно знаешь, что я не покушаюсь на его достоинство, – ответила ей мать и, сразу же обратившись ко мне, добавила: – Надеюсь, вы простите нас за обсуждение наших семейных разногласий? Вам, конечно, неинтересно их слушать. Если вы не возражаете, я отведу вас к мужу.

Поднимаясь за леди Мюриэл по лестнице, я думал об ее холодной неуязвимости и властной прямолинейности, об ее внутреннем бесстрашии и откровенном снобизме. Под ледяной самоуверенностью она скрывала – даже от своих близких – тоску по сердечной теплоте в отношениях с людьми. И сама, на мой взгляд, не понимала, зачем это делает.

Она ввела меня в такую же просторную, как гостиная, спальню и громко сказала:

– Это мистер Элиот, он пришел тебя навестить. Я оставлю вас вдвоем.

– Очень рад вас видеть, – отозвался с кровати Ройс. Его голос, резковатый, веселый и задушевный, нисколько не изменился, хотя я разговаривал с ним в последний раз еще до болезни. И на мгновение мне показалось, что он совершенно здоров.

– Я объяснила мистеру Элиоту, что врачи ожидают полного выздоровления к концу триместра, – сказала леди Мюриэл. – Но сегодня тебе не стоит переутомляться. – Она разговаривала с ним в точности так же, как со мной. – Через полчаса я вернусь за вами, мистер Элиот.

С этими словами она ушла.

– Присаживайтесь, – сказал мне Ройс. Я пододвинул стул к его кровати и сел. Он лежал на спине, разглядывая гигантский – чуть ли не во весь потолок – лепной раскрашенный герб нашего колледжа. Он немного похудел, но щеки у него были по-прежнему круглые; его темные волосы слегка серебрились только у висков и над ушами, морщин на лице почти не было, а губы казались по-юношески свежими. Ему уже исполнилось шестьдесят два года, но выглядел он гораздо моложе.

– Удивительно это приятно, – не скрывая радостного возбуждения, проговорил он, – узнать, что со здоровьем у тебя все в порядке. Перед обследованием мне, признаться, было немного не по себе. Не помню уж, говорил я вам или нет, что не очень-то жалую врачей, но вчера вечером я слушал их с огромным удовольствием.

Он улыбнулся.

– Я, правда, ощущаю какую-то странную утомленность. Но это, наверно, вполне естественно – после всех этих зондирований и анализов. Должно быть, язва все же и аппетит портит, и силы отнимает. Мне придется лежать, пока она окончательно не зарубцуется. Но я надеюсь, что с каждым днем буду чувствовать себя все лучше и лучше.

– Улучшение не всегда наступает сразу. – Я смотрел в окно поверх высокой спинки кровати; больной видел только потолок и прямоугольник безоблачного неба, но моему взгляду открывался весь заснеженный дворик. Не отводя глаз от окна, я проговорил: – Вам не следует беспокоиться, даже если вы на время почувствуете себя хуже.

– Ну, долго-то мне беспокоиться и вообще не придется, – возразил он. – Я вот говорил вам, что немного нервничал перед обследованием, но вместе с тем меня просто поражало мое неистребимое любопытство. Я, например, очень огорчался, что не успею выяснить, как Совет решит насчет этих пчелиных ульев в саду. Мне искренне хотелось узнать, получит ли сын старины Гея работу в Эдинбурге. Я от души порадуюсь, если получит. И уверяю вас, это будет заслуга миссис Гей. Между нами говоря, – он доверительно понизил голос, – люди ошибаются, когда считают всех выдающихся ученых необыкновенно мудрыми. – Он по-мальчишески хихикнул. – Да, мне было бы обидно, если б я не смог удовлетворить своего любопытства. И если б не успел дописать книжицу о ранних ересях.