Мы слышали, как в радиорубке Лорен закончил сеанс связи, потом он вышел к нам. Он все еще был грязен от работы в туннеле, золотые волосы посерели от пыли и пота. Но грязь и всклокоченная шевелюра придавали ему романтический вид, создавали облик беспечного пирата давних времен. Он стоял в дверном проеме, засунув пальцы за пояс, и все наше внимание было приковано к нему. Он улыбнулся:

– Ну, Бен. Что у тебя тут для нас? – он неторопливо прошел по комнате и встал у меня за плечом. Все остальные невольно придвинулись, столпились вокруг меня, а я взял хирургический скальпель и коснулся края крышки.

– Я думаю, пчелиный воск.

Первое же прикосновение показало, что я прав.

Я осторожно соскреб воск, потом отложил скальпель и осторожно потянул крышку. Она подалась с удивительной легкостью.

Все головы наклонились вперед, но первый же взгляд на содержимое разочаровывал. Аморфная масса, грязная и буро-желтая от времени.

– Что это? – спросил Лорен у своих экспертов, но никто из нас не мог ему ответить. Я не знал, вздохнуть ли от разочарования или от облегчения. По крайней мере это явно не зерно.

– Пахнет, – сказала Салли. Запах был слабый, неприятный, но знакомый.

– Я знаю этот запах, – сказал я.

– Да, – согласилась Лесли.

Мы смотрели на кувшин, стараясь определить, чем же это пахнет. И вдруг я вспомнил.

– Пахнет, как в кожевенной мастерской.

– Верно! – согласилась Салли.

– Кожа? – спросил Лорен.

– Посмотрим, – ответил я и осторожно положил кувшин так, что отверстие смотрело на нас. Осторожно пошевелил содержимое. Сразу стало ясно: внутри что-то цилиндрическое, жесткое и хрупкое.

– Длинный круглый цилиндр.

– Похоже на сосиску.

– Завернуто в ткань.

– Вероятно, холст.

– Это ткань. Потребует дополнительных объяснений, как элемент культуры банту.

– Ткань прогнившая, распадается на куски.

Я положил сверток на стол и, глядя на него, понял, что все мои мечты сбылись. Я знал, что это. Сокровище дороже золота и бриллиантов, на которые рассчитывал Лорен. Я быстро взглянул на Салли: поняла ли она; она, казалось, недоумевала. Потом перехватила мой взгляд, и я не сумел скрыть свое торжество.

– Бен! – Она догадалась. – Неужели? О Бен, не может быть! Открывай! Ради бога, открывай поскорее!

Я взял пинцет, но мои руки слишком сильно дрожали. Я сжал пальцы в кулак, сделал несколько глубоких вдохов, стараясь успокоиться и замедлить движение крови, стучавший у меня в ушах.

– Позвольте мне, – сказал Рал и хотел взять у меня пинцет.

– Нет! – я отдернул руку и, вероятно, ударил бы его, если бы он стал настаивать. Рал был потрясен: он никогда еще не видел меня в ярости.

Все ждали, пока я успокоюсь. Потом я начал осторожно разворачивать хрупкую желтую ткань. Из-под ткани появился сам цилиндр, и сомнения исчезли. Салли ахнула, но я даже не поднял головы.

– Бен! – прошептала Салли. – Как я рада за тебя!

Я увидел, что она плачет, слезы медленно текли по ее щекам. Это подействовало на меня; уверен, если бы она не заплакала, я бы сохранил спокойствие, но тут глаза у меня защипало и зрение затуманилось.

– Спасибо, Сал, – с трудом сказал я в нос. Капли поползли и по моим щекам, я гневно смахнул их ладонью и поискал носовой платок. Трубно высморкался – и сердце мое тоже пело громко, как труба.

Плотно свернутый цилиндрический кожаный свиток. Внешние края попорчены гниением. Остальное в удивительной сохранности. По всей длине свитка буквы, точно колонны маленьких черных насекомых. Я сразу узнал эти буквы: знакомые знаки пунического алфавита бросались в глаза. Надпись была сделана пунической скорописью. Я не знал этого языка и посмотрел на Салли. Это ее специальность, она работала с Гамильтоном в Оксфорде.

– Сал, можешь прочесть? Что это?

– Карфагенский язык, – с полной уверенностью ответила она. – Пунический.

– Ты уверена? – спросил я.

В ответ она громко прочла голосом, в котором еще звучали слезы:

– «Сегодня караван в Опет из …», – тут она остановилась, – это место повреждено, но дальше: «Сто двадцать семь пальцев чистого золота, из которых десятая часть…»

– Что здесь происходит? – спросил Лорен. – Что все это значит?

Я повернулся к нему.

– Это значит, что мы нашли архив нашего города, совершенно нетронутый и поддающийся расшифровке. Перед нами вся письменная история города, нашей мертвой цивилизации, записанная самими этими людьми на их собственном языке. Их собственными словами.