— Так вы больше ничего о ней не знаете? — спросила Джемайма.

— Слышала только, будто она уехала с другим джентльменом, которого встретила в Уэльсе, но, право, не могу вспомнить, кто мне это говорил.

Повисла небольшая пауза. Джемайма размышляла обо всем услышанном. Вдруг она почувствовала, что миссис Пирсон наблюдает за ней уже не просто с любопытством, но с какой-то новой догадкой. Тем не менее Джемайме хотелось задать еще один вопрос. Она постаралась сделать это как можно более равнодушно и небрежно, вертя в руках шляпку:

— А как давно все это… то, о чем вы мне рассказывали, случилось?

Леонарду было восемь лет.

— Позвольте, дайте подумать. Это произошло еще до моего замужества. Замужем я была три года. Вот уже пять лет, как мой несчастный дорогой Пирсон скончался. Значит, нынешнем летом исполнилось девять лет. Алые розы, наверное, пойдут вам больше, чем сирень, — проговорила она, видя, что Джемайма без конца вертит в руках шляпку, которую ее затуманившиеся глаза даже не видели.

— Благодарю вас, она очень мила. Но мне не нужно шляпки. Извините, что отняла у вас время!

И, быстро поклонившись озадаченной миссис Пирсон, она вышла на вольный воздух и с какой-то новой энергией двинулась вперед по многолюдной улице. Однако, пройдя несколько шагов, она решила вернуться в мастерскую — и сделала это еще быстрее, чем вышла оттуда.

— Я передумала, — сказала она, едва переводя дух. — Я беру шляпку. Сколько она стоит?

— Позвольте мне поменять цветы, это минутное дело, и вы сами увидите, что розы лучше. Впрочем, эта шляпка будет хороша с любыми цветами, — сказала миссис Пирсон, высоко поднимая ее на руке и любуясь ею.

— О цветах не беспокойтесь… Хотя, впрочем, пожалуй, перемените их на розы!

Пока модистка ловко и быстро перекалывала цветы, Джемайма не могла устоять на месте (миссис Пирсон решила, что от нетерпения).

— Кстати, — сказала Джемайма, видя, что последние стежки сделаны и нельзя откладывать исполнение намерения, ради которого она, собственно, и вернулась, — я думаю, папа будет недоволен, если вы станете связывать имя миссис Денбай с такой… историей, которую вы мне рассказали.

— Помилуйте! Я так уважаю ваше семейство, мне и в голову не пришла бы подобная мысль! Разумеется, мэм, я знаю, что нельзя даже намекать порядочной даме, будто она похожа на кого-то с сомнительной репутацией.

— Я хотела бы, чтобы вы никому не говорили об этом сходстве, — сказала Джемайма. — Никому, понимаете? Не рассказывайте никому историю, которую вы рассказали сегодня мне.

— Уверяю вас, мэм, я даже не подумаю об этом. Мой бедный муж мог бы засвидетельствовать: если нужно что-нибудь скрыть, я становлюсь нема как могила.

— О Господи! Миссис Пирсон, тут нечего скрывать. Вы просто не должны говорить об этом.

— Разумеется, я и не стану, мэм. Можете на меня положиться.

На этот раз Джемайма пошла не домой, а по направлению к городским предместьям, расположившимся у подножия гор. Она смутно помнила, что сестры спрашивали, нельзя ли пригласить Леонарда с матерью на чай. Но как может она говорить с Руфью теперь, когда убеждена: Руфь и есть та грешница, о которой она только что услышала.

Время перешло немного за полдень. В старомодном Эклстоне и часы текли по-старинному. Мягкие белые облака тихо надвигались с запада, и на поля ложились легкие тени. Ветерок качал высокую траву на лугах, которые то темнели, то освещались солнцем. Джемайма пошла вдоль одного из этих полей, примыкавшего к поднимающейся в гору дороге. Девушка никак не могла оправиться от шока. Кровь застыла у нее в жилах. Такое чувство испытывает ныряльщик: еще секунду назад он стоял на зеленой траве и смотрел на веселые лица друзей, восхищавшихся его храбростью, а теперь, погрузившись в страшную пучину, вдруг видит перед собой жуткое чудовище, глядящее на него своими лишенными век глазами. Еще два часа тому назад Джемайма и представить себе не могла, что судьба столкнула ее со столь страшной грешницей. Джемайма никогда не высказывала этого убеждения вслух, но тем не менее всегда носила его в душе. Ей казалось, что почтенная семейная и религиозная обстановка ее жизни оградит и убережет от прямого столкновения с пороком. Не оценивая по-фарисейски саму себя, Джемайма чувствовала фарисейский страх перед мытарями и грешниками и детскую робость, побуждавшую закрывать глаза, лишь бы только не видеть пугающего предмета, вместо того чтобы, укрепившись верой, признать его существование. Те речи, которые часто повторял ее отец, не могли не повлиять на нее. Мистер Брэдшоу проводил резкую черту, делившую человечество на две большие части. К одной принадлежал, по милости Божией, он сам с семейством, а другая состояла из людей, которых он должен был испытывать и исправлять, используя всю свою нравственную силу. Исправлять следовало наставлениями, увещаниями и проповедями. Это был долг, и его следовало исполнять скрупулезно, но не обязательно с надеждой и верой, составляющими суть животворящего Духа. Джемайму возмущали суровые правила отца, но постоянное повторение одного и того же оказывало свое воздействие и приучило ее чувствовать к заблудшим отвращение, а не ту христианскую жалость, в которой заключены и мудрость, и любовь.

И вот теперь в среде своих домашних Джемайма видит женщину, почти члена семьи, запятнанную самым отвратительным для ее женской скромности пороком, о существовании которого лучше бы никогда даже не знать. Ее ужасала даже мысль снова встретиться с Руфью. Джемайме хотелось поднять ее и отнести куда-нибудь подальше — куда угодно, только бы никогда больше не видеть и не слышать о ней, чтобы ничто не напоминало о том, что подобные вещи случаются на этой земле, где так ярко светит солнце и раздается пение жаворонков и над которой в июне распростерт голубой купол неба. Щеки Джемаймы пылали, но губы были бледны и сжаты, а в глазах затаился гнев и печаль.

Была суббота — день, когда местные крестьяне часом раньше заканчивали работу. Девушка помнила, что к этому часу ей следовало быть дома. Джемайма вынесла в последнее время столько внутренней борьбы, что ей опротивели всякого рода споры, разговоры, объяснения, и она гораздо охотнее подчинялась заведенному в доме порядку, чем раньше, в счастливые дни. Но зато сколько ненависти накипело у нее на сердце! И как отвратительна была ей сама мысль, что она увидится с Руфью! Кому же можно верить, если даже у Руфи — ясной, скромной, милой, исполненной достоинства Руфи — прошлое запятнано грехом?