Уэллс не имел представления, что могло тут понадобиться отцу. Насколько юноша мог припомнить, тот бывал у Стены лишь во время официальных церемоний, отдавая дань умершим членам Совета, но никогда не приходил сюда в одиночестве.

Канцлер протянул руку и провел пальцами по одной из надписей, следуя за контуром начертанных букв. Его плечи опустились, а сам он излучал глубокую печаль. Уэллс никогда прежде не видел отца таким.

Щели Уэллса запылали. Тут происходило что-то очень личное, и его вторжение казалось абсолютно неуместным. Но, когда он, изо всех сил стараясь не нашуметь, развернулся, чтобы уйти, отец вдруг заговорил:

– Я знаю, что ты здесь, Уэллс.

Дыхание перехватило, и Уэллс застыл на месте.

– Прости, – сказал он, – я не должен был за тобой следить.

Канцлер обернулся; к удивлению Уэллса, он не выглядел ни рассерженным, ни даже опечаленным.

– Все нормально, – сказал он со вздохом, – в любом случае, пора рассказать тебе всю правду.

Уэллс почувствовал, как по коже пробежал озноб.

– Всю правду о чем?

– Мне нелегко об этом говорить, – начал отец с легкой дрожью в голосе. Он откашлялся и продолжил: – Давно, задолго до твоего рождения, еще до того, как я встретил твою маму, я был влюблен… влюблен в женщину с Уолдена.

Уэллс в оцепенении уставился на отца. Он не был уверен, слышал ли раньше от отца хотя бы само слово «любовь». Канцлер неизменно был так бесстрастен, так поглощен работой, что в этом просто не возникало надобности. Но теперь боль в глазах отца убеждала Уэллса, что тот совершенно серьезен. Прерывающимся голосом Канцлер рассказал, как, будучи молоденьким охранником, во время патрулирования познакомился с девушкой. Они начали встречаться и полюбили друг друга. Ему пришлось таиться от друзей и семьи, ведь все были бы шокированы его чувствами к уолденке.

– Наконец я понял, как все это глупо, – сказал отец. – Поженившись, мы бы только причинили боль нашим семьям. К тому же речь уже зашла о том, что я, возможно, стану членом Совета. У меня были многочисленные обязательства, и я принял решение положить этим отношениям конец. – Он вздохнул. – Она просто не смогла бы быть женой Канцлера и возненавидела бы такую жизнь. Так что я поступал правильно. – Уэллс ничего не сказал, ожидая продолжения. – А потом через некоторое время я встретил твою маму и понял, что именно она нужна мне в качестве спутницы жизни. Что она поможет мне стать таким лидером, который нужен Колонии.

– Ты продолжал с ней встречаться? – спросил Уэллс, поражаясь жестким ноткам в собственном голосе. – С этой… с этой уолденкой?

– Нет. – Отец возмущенно тряхнул головой. – Вовсе нет. Твоя мать для меня все. – Он откашлялся и поправил себя: – Ты и твоя мать для меня все.

– А что с ней теперь, с этой уолденкой? Она встретила еще кого-нибудь?

– Она умерла, – просто сказал Канцлер. – Строго говоря, я прихожу сюда почтить ее память. Вот и все. Теперь тебе все известно.

– А почему это надо было держать в секрете? – надавил Уэллс. – Почему ты вел себя так, будто не хочешь, чтобы кто-то тебя заметил?

Лицо отца окаменело.

– Кое-что насчет того, каково это – быть руководителем, – ты в свои годы понять еще не способен. – Он развернулся на каблуках в сторону Феникса. – А теперь разговор окончен.

Уэллс молча смотрел, как отец шагает прочь, хорошо понимая: вечером, за семейным ужином, оба они будут делать вид, что ничего не случилось.

Он снова повернулся к стене, чтобы найти имя, которого так нежно касался отец. Мелинда. Уэллс попытался разобрать фамилию, но это оказалось невозможным из-за множества царапин. Он сумел понять лишь, что, кажется, она начиналась на букву «Б».

Мелинда Б. Мертвая женщина, которую некогда любил отец. Память о ней снова и снова приводит его к Стене Памяти. Женщина, которая, если бы все пошло иначе, могла стать матерью Уэллса.

Уэллс застегнул китель, повернулся и побрел на Феникс, оставив за спиной призраки отцовского прошлого.

– Канцлерок-то совсем оборзел, – говорил тем временем Грэхем. – Черт, он что угодно может выкинуть!

– Не знаю, – начала Лила, – может, нам просто…

– Я знаю, – перебил ее Уэллс. – Облегчу вам задачу. Я ухожу.

– Что? – обомлела Кендалл. – Нет, мы хотим вовсе не этого!

– Говори за себя, – рявкнул Грэхем. – Лично я согласен. Я так понимаю, что нам будет без него лучше.

Может, Грэхем и прав, подумал Уэллс. Может, сейчас он сделал то же, что и его отец много лет назад. Может, он совершил ошибку, и все из-за девчонки. Что сказал бы Канцлер, если бы оказался сейчас среди них?

– Надеюсь, что будет, – сказал Уэллс, удивляясь тому, что голос звучит так искренне, и в нем нет обиды. Не встречаясь ни с кем взглядом, он повернулся на пятках и отправился паковать свои вещи.