– И все-таки, почему это забавно? – спросила она.

Уэллс почти забыл, с чего начался разговор, настолько заворожили его эти глаза, сияющие в вечернем свете.

– Да просто я всегда точно так же думал о своем отце. Вот он – Канцлер, а вот – мой папа. И это два совершенно разных человека.

– Я прекрасно понимаю, о чем ты, – тихо сказала Саша. – Когда твой папа прилетит на Землю, он будет гордиться тобой.

«Если прилетит», – подумал Уэллс. Грудь защемило уже привычной болью, и он промолчал.

– Смотри! – Саша показала рукой на темнеющее небо, туда, где бесстрашно зажглась первая звезда. – Загадай желание.

– Желание? – переспросил Уэллс, не уверенный, что правильно расслышал ее слова.

Саша снова протянула руку к небу:

– Когда появляется первая звезда, принято загадывать желание.

Уэллс повернулся к Саше, подозревая, что она шутит, но ее лицо было искренним. Наверное, это какой-то обычай наземников, понял он, ведь если бы звезды исполняли желание тех, кто живет в космосе, его, Уэллса, жизнь была бы совсем другой. И мама была бы жива. И никто никогда не подстрелил бы отца.

В любом случае, он ничего не терял, поэтому закрыл глаза и загадал было, чтобы отец прилетел на землю, но понял, что сказал бы об этом сам папа: Non nobis solum nati sumus. Поэтому он загадал другое: «Хочу, чтобы Беллами нашел Октавию и чтобы мы могли жить в мире с наземниками».

Он снова посмотрел на Сашу, которая, в свою очередь, с легкой улыбкой смотрела на него.

– Хочешь узнать, что я загадал? – поддразнил он девушку, но та решительно замотала головой:

– Нет уж, – в ее голосе звучал протест, – нельзя никому говорить свое желание. Это тайна.

Уэллс много чего знал о том, как хранят тайны. Чего уж там, учителя у него были превосходные.

Уэллс никак не мог забыть о том, что отец солгал. Всю неделю после дня рождения он внимательно следил за тем, что говорит и делает Канцлер, в надежде, что какая-нибудь незначительная деталь объяснит, зачем папе понадобилось врать насчет заседания Совета. Но ничего подобного не случилось. Отец по-прежнему выходил из дому в одно и то же время незадолго до того, как настроенные на суточный цикл лампы переходили в дневной режим, прогоняя темноту, и возвращался как раз перед тем, как мать отправлялась в постель (в последнее время она сильно уставала). Папа целовал ее в щеку на ночь и проверял, как Уэллс сделал домашние задания. Мать шутила, что, когда отец говорит «Как твоя контрольная работа», он имеет в виду «Я люблю тебя и горжусь тобой». Уэллс знал, что отец действительно допоздна засиживается на работе, потому что неоднократно тайком пробирался к канцлерскому офису и прижимался ухом к двери. Каждый раз его бешено колотящееся сердце успокаивалось, потому что из кабинета доносились то звуки споров в Совете, то звон чашечки, которую папа ставил обратно на блюдце, отхлебнув глоток чая.

Почему же тогда Уэллс не мог избавиться от ощущения, будто отец что-то скрывает… что-то серьезное?

К тому времени, как подошел День Единения, Уэллс уже не мог взглянуть на папу, не ощутив при этом укола беспокойства. Он всегда ненавидел День Единения, утро которого всегда приходилось проводить, стоя между родителями и изо всех сил стараясь не подавать виду, как ему скучно от бесконечных колонн марширующих детей Уолдена и Аркадии.

Сколько себя помнил, Уэллс всю церемонию исподтишка таращился на ветви Райского Древа. Если удавалось посмотреть на них под правильным углом, можно было вообразить себя заблудившимся в лесу исследователем, который, например, сражается с голодным тигром. Или строит лодчонку, чтобы сплавиться на ней по опасной реке.

Но в этом году он не мог отвести глаз от отца. Обычно тот с мягкой улыбкой наблюдал за церемонией, но сегодня почему-то не сводил глаз с одного сироты из уолденского детского центра. Это было так не похоже на обычное поведение Канцлера, что Уэллс встревожился и начал разговор.

– Что происходит? – шепнул он отцу.

– О чем ты? – Канцлер бросил на сына короткий острый взгляд и снова переключился на ребят из детского центра, которые как раз выступали со стихами, выученными специально для торжественного случая.

В груди Уэллса вскипела злоба.

– Что ты скрываешь? – прошипел он.

Вот теперь Канцлер посмотрел прямо на сына.

– Понятия не имею, о чем это ты, – сказал он, очень медленно выговаривая слова. – А сейчас помолчи и вообще веди себя прилично, чтобы нам с матерью не пришлось за тебя краснеть.

Он говорил в своей обычной манере – монотонно, невыразительно, – но все равно чем-то отличался от привычного Канцлера. В его глазах появилось нечто, чего Уэллс никогда не видел прежде.

Страх.

– Хотя ты можешь сказать мне, если твое желание сбылось, – прошептала Саша.

Она сидела так близко к Уэллсу, что тот чувствовал щекой ее дыхание.

– Что? – переспросил он, растерявшись.

– Желание. Оно сбылось?

– О-о, – протянул Уэллс, вдруг смутившись, – а должно сбыться вот так сразу? На мое-то нужно время.

– Ясно. – Его сконфузил легкий намек на разочарование в голосе Саши.

– А ты что загадала?

Саша потянулась вперед и поцеловала его.