– Что меня удивляет…

– Вы имеете в виду, что удивляет Глаз.

Хэмиш мигнул. Движению все равно, как их называют публично. Но то, что его перебили, Хэмишу не понравилось.

– Если угодно. Меня – или нас – интересует, с чего вы взяли, будто вам не предъявят обвинение; ведь вы признались, что отравили сенатора Стронга.

– Ничего подобного. Я ни в чем таком не признавался. В худшем случае я применил совершенно законное вещество, но исключительно по собственной инициативе, как практикующий врач, с целью улучшить состояние больного.

– Больного…

– Да, и особо тяжелой болезнью.

Хэмиш несколько мгновений смотрел на него, и Бетсби продолжил:

– Впрочем, я применил это средство без ведома пациента и без его согласия. Вероятно, у меня могут быть серьезные неприятности.

– Хм… Значит, это не был яд. Или запрещенный наркотик.

– Вовсе нет. Можно сказать, совсем наоборот.

Хэмиш задумался. Никто из агентов – юристов и следователей, навещавших Бетсби, – не говорил о таком неожиданном повороте. Бетсби явно наслаждался моментом раскрытия истины, растягивал его. Хэмиш понимал это чувство, он сам предоставлял его миллионам – в книгах и на больших и маленьких экранах.

– Теперь я понимаю, почему вы ведете себя так, словно у вас есть основания шантажировать сенатора. – Хэмиш начал считать по пальцам: – Вы признаете, что напоили Стронга веществом, которое вызвало его оскорбительно истерическую тираду перед всей страной. В обычных обстоятельствах то, что ему дали изменяющий сознание наркотик, помогло бы смягчить ущерб от выступления, убедив многих простить ему те гадости, которые он говорил.

– «Алгебра прощения», – кивнул Бетсби. – Слово не воробей. Но отравление может стать оправданием и склонить к прощению, особенно тех, кому он нравится. Или тех, кому выгодно, чтобы он оставался влиятельным человеком. Конечно, если мы имеем дело с отравлением. Продолжайте.

– Гм, верно. Вы утверждаете, что одно только название вещества, использованное вами, способно навредить сенатору больше, чем само его выступление. Вы угрожаете раскрыть эту информацию, если вас арестуют или в случае любых других действий против вас.

– Я никогда не формулировал это как угрозу. Это был бы шантаж и в общегражданском, и в уголовном смысле. Я просто указываю на то, что если меня обвинят в преступлении или причинят ущерб в иных отношениях, то, естественно, станет известно больше фактов, чем если меня просто оставят в покое.

– И теперь вы утверждаете, что вещество легальное и законно используется в терапевтических целях. Но ведь применение многих веществ имеет множественные последствия…

– Позвольте избавить вас от сложностей, подстерегающих на этом пути. Это вещество используется только терапевтически. Известные легкие побочные эффекты возникают лишь при неверной дозировке.

Хэмиш кивнул. Этого он и опасался.

– Итак, юридически вас можно обвинить только в применении лекарства без согласия пациента? Но вы угрожаете…

– Повторяю: я сомневаюсь, что вам удастся обвинить меня в шантаже. Я очень осторожно подбирал выражения. У меня превосходная юридическая программа.

– Гм. Ну, ручаюсь, не такая хорошая, как у нас. Тем не менее вы полагаете, что мы… что у сенатора Стронга есть причины опасаться раскрытия этого факта. Поскольку публика, узнав, что это был за состав, будет менее склонна к прощению.

– Вас на козе не объедешь, – заметил Бетсби.

– Что?

– Так говорила моя бабушка. Комплимент хорошему уму. Продолжайте, мистер Брукман.

Хэмиш нахмурился.

– Вы намекаете, что состояние здоровья Стронга возмутит публику больше, чем то, что вы подсунули ему загадочное вещество, меняющее поведение пациента?

– О, мне это не сойдет с рук, если вы решите все обнародовать… или вынудите меня к этому. Кто-то назовет меня героем, но я могу лишиться врачебной лицензии. Может, даже получу несколько лет заключения. Стронг сможет предъявить мне иск.

– Но его политической карьере капут.

Очевидно, парень считает, что это вполне приличная сделка. Хэмиш невольно почувствовал симпатию к Бетсби. Помимо всего прочего, сама смелость и оригинальность его подхода, то, как он формулирует свою загадку – словно для одного Хэмиша…

Он рискнул.

– Это должно быть такое состояние организма, которое одновременно и отвратительно, и принимается добровольно. Выбор образа жизни.

Бетсби кивнул.

– Продолжайте.

– И в то же время… что-то мало известное публике. Кроме специалистов.

– Бабушке вы бы понравились.

Необычный комплимент заставил Хэмиша внутренне покраснеть, и это помогло ему догадаться.

– Это навязчивая страсть. У сенатора Стронга есть привычка. Вредная. Вы… вы подсунули ему противоядие! О Боже!